ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Как же страшно! - зашептал он, будто приблизилось к нему нечто грозное, пусть и невидимое, и опаляет своим дыханием. Как захотелось ему в тот же миг очутиться на вечерней улочке родной деревни, чтоб сквозь палисадники светили теплые, уютные огни и повсюду, повсюду копошились бы в повседневных заботах люди.

Паша вскочил и побежал куда глаза глядят. Он несся, как мальчик, в горькой, горчайшей обиде на этот тотальный, всеобъемлющий страх, которым пугал его мир, покуда не упал и не зарыдал, лицом уткнувшись в землю. Совсем один, наедине с Промыслом.

Постепенно он пришел в себя, но только вокруг уже царила ночь. И тут как будто зазвучала заигранная пластинка, игла все соскакивала, обрывая и возобновляя мотив. Все повторялось. Сердце колотилось бешено, слезы жгли щеки. Это уже было в его жизни. Однажды мальчиком он заблудился в лесу и вот так же рыдал, уткнувшись разгоряченным, опухшим лицом в землю. И ведь весь этот день детские чувства просачивались в его взрослый мир. Что это значит? Он не понимал ничего. Но уж если держаться за эту нить, ведь он сам жаждал обнаружить ее, - надо идти. Он встал и ощупью двинулся меж стволов. Если он не сошел с ума и детство, проснувшееся в нем, не обман, то вот-вот откроется освещенная лунным светом поляна и на ней... Он едва не вскрикнул, увидев черную тень охотничьей сторожки. Паша приблизился. А вдруг сейчас там - гробик и косточки? Согнувшись в три погибели, он влез внутрь. Все было тихо - ни гробика, ни сияния, ни икон, а всего только лежбище в углу да немудреные кухонные причиндалы на полке над грубым самодельным столом. Когда он лег, затаившись, на лежанке, то уставился на дверь, сделанную из щита, снятого где-то здесь, в лесу. Не стоило труда всматриваться в полустертые буквы, Паша помнил их с того своего детского путешествия-блуждания. "Береги лес от пожара!" - заклинал лозунг, а оранжевые языки пламени, чудилось, так и поджаривают мозг. Эта вторая ночь в лесу была полной противоположностью первой, безмятежной, взрослой. Лес перестал прикидываться другом, или это Паша, окончательно став десятилетним пацаном, трясясь в ознобе, желал лишь одного - оказаться дома с бабушкой и матерью.

Вскочил еще до рассвета, прометавшись часа два или три бесплодно, чудом выбежал на широкую просеку с наезженной дорогой и, услыхав шум мотора, ополоумел от радости: нашелся!

Водитель грузовика сказал:

- Так это ты заблудился? Иди прямо. Там люди - тебя уже ищут, - и поехал дальше.

"Кто может меня искать?" - на миг возвратился в сознание взрослый Паша, но мальчик, без усилий победив взрослого, со всех ног кинулся по дороге к людям.

Он бежал по дороге довольно долго, сердце бешено колотилось в груди: вдруг шофер обманул и никто его не ждет, не ищет, впереди - стена, простертая на десятки километров, а за нее не пускают: "Ваш пропуск?"? Может быть, и шофер ему померещился, очень хотелось встретить нечто живое, другое, - и явился огромный лесовоз с дышащим перегаром мужиком за рулем. Наверное, именно так и должен выглядеть современный призрак, "летучий голландец", только здешний, лесной. И это не покидающее чувство - могучего, беспредельного, враждебного леса, чувство десятилетнего мальчика, заблудившегося, испугавшегося, переночевавшего в чащобе, наплакавшегося и накричавшегося до хрипоты, - чувство одиночества перед стихией, жуткого одиночества. Вот что значит оказаться наедине с Промыслом. Но где-то в глубине души хранится смутная память цели блуждания - отыскать праведника. Брезжит дальний огонек, зовет, выводит.

Дорога стала то спускаться под уклон, то подниматься в гору. Вокруг в сизом тумане бессолнечного и все же уже утреннего света лес словно расступался, будто подрастая. Паша догадался: чернолесье кончилось, и вокруг снова сосны. Неожиданно с пригорка горизонт распахнулся, и Паша не то увидел, не то почувствовал впереди голое пространство, лес заканчивался или прерывался, и прерывался не ради опушки, а ради широкого поля или раздольных пойменных лугов. Все одно! Радостное ликование охватило Пашу: несомненно, неподалеку жилье и самое что ни на есть человеческое житье-бытье. Он не ошибся. Буквально через десяток метров стали различимы у подножия пологого холма, по которому он спускался, очертания нескольких вытянутых строений. Скотный двор?

День как будто услышал его просьбу - посветлело, хотя солнце еще не появилось, едва наметившись где-то сбоку (Паша совсем потерял ориентиры), но туман-сумрак рассеялся, словно его не было, все, во всяком случае поблизости, прояснилось и... стало знакомо, узнаваемо. Не был ли здесь Паша раньше? Последние оплоты сумрака сбивались тенями в ложбины и овраги, прятались за подлесок. И вот уже розовые полосы пронизали сосновые макушки и высветили перед Пашей три строения, стоявшие чуть в стороне от леса, бараки, и дальше, в двух-трех километрах, завиднелась деревушка - утопающие в сумрачной зелени домики на берегу блеснувшей стальным холодком реки.

Паше хватило нескольких мгновений, чтобы все увидеть и понять главное: он выбрался, он добрался цел и невредим до человеческого жилья. Ноги сами понесли его к баракам, под горку, все быстрее и быстрее. А мысль о том, что эти места показались ему знакомыми, Паша отмел: он неоднократно испытывал чувство "узнавания" - будто был в ранее неведомых краях до своего приезда или откуда-то знает никогда до того не встречавшихся с ним людей. И все-таки ему чудилось, будто он знает, что будет дальше - через минуту... через день... через год. Через минуту - замкнется круг, пройденный в детстве, он встретит тогдашних людей и начнется новый круг, предопределенный предательством, и снова потянется из прошлого в будущее: сначала его предала мать, теперь вот он предает Настю... Настю? Нет, он ее не предает!.. "Ты ее уже предал", - знакомые голоса, родные (?!) лица Лены и Валеры, особенных людей, контактеров, перевернувших мир и заманивших его в ловушку предательства. Кого? Насти? Они ее даже не знают. Но они сказали, что все предопределено и только Лена может разрубить гордиев узел судьбы. Разрубить или завязать? Только Бог может взять на себя ответственность за человека, только Бог, доказавший человеколюбие своими муками, своим распятием. Или и вправду он такой же еретик, как они? Читает мысли, лечит наложением рук, сортирует подходящих от неподходящих?.. Нет!

Паша вошел в барак - и сердце оборвалось. "Узнавание" состоялось. Круг замкнулся. Его до краев заполнило детское чувство удивления и страха: перед ним на кроватях и табуретах сидело человек семь смуглых, широкоскулых, узкоглазых людей - мужчины и женщины с алюминиевыми кружками в руках. Паша попятился: да неужели ж он забрел на север, к якутам? Ан нет! Обнаружилось тут же, что хотя юг и север шутят шутки с безумным, впавшись в детство странником, но мир по-прежнему прочно стоит на четырех слонах. Одна из женщин приветливо улыбнулась и сказала:

- Мы калмыки, за лесом приехали... А ты, верно, заблудился?.. Знаем. Сейчас тебя, - она огляделась по сторонам, - вон Николай проводит. Отоспишься, отдохнешь... Сезонники мы, сезонники...

Поднялся молодой мужчина с бритой головой, весь лоснящийся и, взяв странничка под локоток, повел куда-то вдоль ложбины по дороге из белой щебенки.

- Чего ты так испугался в лесу? - спросил калмык.

- Гробика.

- Гробика? - на мгновение остановился и придержал Пашу. - Тебе надо отдохнуть.

Паша теперь знал, куда они идут, - в "замок", тот самый, где бродит тень мафиози, где в камине пляшут огненные языки и где кружит, кружит перед очами девушка в красном платье. Моя любовь. Впрочем, роскошный коттедж переменился, и не только внешне: вместо ржавых железных листов в окнах появились стекла, доделали крыльцо, а внутри убран мусор - здание словно населил новый дух, почти неопределимый, но уверенно хозяйничавший, будто ветерок с гор гулял по дому, бряцая восточными колокольцами, будто небо разверзлось и земля здесь соприкасается с космосом, потрясая знакомой дивной и какой-то невесомой красотой... И спирали энергий побежали от неба к земле или от земли к небу, вихри, воронки - золотые, лиловые, сиреневые...

17
{"b":"38030","o":1}