ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Глядя в окно, отец слово в слово мысленно повторял записку В. И. Ленина, сыгравшую важнейшую роль в его жизни. Она была адресована "тт. Енукидзе, Л. Б. Каменеву, Е. Д. Стасовой" [Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 51, с. 83 - 84.] В записке после фамилий адресатов говорилось:

"Очень прошу устроить помощь, одежду, квартиру, продовольствие, подателю, тов. Петру Охрименко, Если будут трудности того или иного рода при оказании помощи, очень прошу созвониться со мной.

12X1.1919

В. Ульянов (Ленин)".

Впоследствии в своих опубликованных воспоминаниях отец писал: "С этой запиской я обратился во ВЦИК, к А. С. Енукидзе. Встреча с ним в Кремле осталась в моей памяти навсегда. Крупный, широкоплечий, большого роста, по виду суровый и неприступный, он оказался очень чутким человеком. С каким вниманием, можно сказать благоговением, читал он записку Ленина, с какой теплотой произносил имя вождя!" [Охрименко П. Воспоминания о В. И. Ленине. - В. И. Ленин в воспоминаниях писателей. М., 1980, с. 198].

А. С. Енукидзе расспросил отца об истории получения этой записки. А история была непростая. Отец, секретарь исполкома Мелитопольского уездного Совета, летом 1919 года вместе с другими партийными и советскими работниками при наступлении частей Деникина, уже занявших подступы к Мелитополю, переправился на другой берег Днепра и спустя некоторое время оказался в голодной Москве.

Приют он нашел в семье сестры жены, но чувствовал, что он в тягость ведь у него не было работы, а значит, и пайка...

Отец хорошо знал английский язык - после революции 1905 года, в которой он участвовал, эмигрировал в Америку, где прожил несколько лет. И теперь решил попробовать свои силы в переводе с английского художественной литературы. Он перевел стихотворение Эдварда Карпентера "Англия, восстань!" и 6 ноября 1919 года принес его в "Правду". Там он встретил Марию Ильиничну Ульянову, секретаря редакции, которая, узнав о цели его прихода, привела отца к редакторам Н. Л. Мещерякову и А. А. Сольцу. После того как отец по их просьбе вслух прочел стихотворение, Мещеряков позвонил выпускающему и спросил, непоздно ли сдать в набор стихи для завтрашнего праздничного номера. Оказалось, что непоздно, хотя было уже около пяти часов вечера.

И на следующий день, 7 ноября, когда отмечалась вторая годовщина Октября, это стихотворение было напечатано в "Правде", рядом со статьей В. И. Ленина.

Теперь, в 1938 году, уже были арестованы и Енукидзе, и Каменев, в опале Сольц...

А еще отец вспоминал встречу в коридоре здания Коминтерна, где вскоре после ленинской записки стал работать переводчиком. Шедший ему навстречу человек в кожаной тужурке остановился, поздоровался и сказал:

- Петр Федорович, а что вы в партию не вступаете?

Отец ответил, что не считает себя достаточно подготовленным, так как много лет является последователем учения Льва Толстого и лишь не так давно занялся изучением марксизма, трудов В. И. Ленина.

Собеседник рассмеялся:

- Все мы очень почитаем великого Льва Николаевича, хотя и не согласны с его теорией непротивления злу насилнем. А марксизм доучите потом впрочем, доучить его до конца невозможно, - у марксизма нет конца! Вступайте, вступайте, Петр Федорович, я вам рекомендацию дам.

Этим человеком, который быстрой походкой удалялся по коридору, был Николай Иванович Бухарин.

Легко понять, какая судьба ожидала отца, вступи оп тогда в партию. Слишком уж подозрительно по тем временам было такое стечение обстоятельств. Жил в Америке...

знаком с Енукидзе... "проник" в Коминтерн... а в партию его рекомендовал Бухарин. Яснее ясного - агент иностранной разведки, контрреволюционер, враг народа.

Вот о чем думал, стоя порой у ночного окна большой, в тридцать метров, комнаты с балконом в доме No 6 по Чистому переулку, он, член Союза писателей со дня его основания (членский билет был подписан А. М. Горьким), переводчик с английского, Петр Федорович Охрименко...

Стоял он до тех пор, пока из подъезда не вышли четыре человека. Отец узнал только одного, остальные ему, понятно, были незнакомы. А знакомым был наш сосед по лестничной площадке архитектор Никита Петрович Налетов.

Его семья занимала две комнаты в общей квартире. В свое время их предложили отцу (для начала А. С. Енукидзе выдал ему ордер в общежитие ВЦИК на Воздвиженке). Отец сказал, что ему хватит и одной. А Никита Петрович с женой, больной пороком сердца, почти не встававшей с постели, поселился на той жилплощади, от которой отказался отец. Примерно через год после ареста Никиту Петровича освободили, но из тюрьмы он вернулся совсем больной, все время кашлял и вскоре умер.

И в нашей квартире был арест - увезли Яна Яновича Чукана, латыша, участника революции и гражданской войны. Ян Янович, добродушный и, несомненно, честнейший человек, коммунист, работал в Гознаке - ему было поручено, в частности, сжигать пришедшие в ветхость деньги. Жене, которая узнавала о судьбе мужа, сказали, что Ян Янович арестован за то, что часть этих денег присваивал. Тогда была и такая практика - выдуманный предлог для ареста.

Яна Яновича мы больше не видели.

А этажом ниже жил зубной врач Шапиро - тот самый, что упоминается в романе А. Рыбакова "Дети Арбата".

Помните эпизод, как к Сталину в Сочи приезжал зубной врач Липлан? Ему Сталин как-то сказал: "У вас руки более ласковые, чем у Шапиро". Семья Шапиро - единственная в нашем доме - занимала отдельную квартиру. Самого Шапиро - небольшого роста, кругленького, черненького - я не раз встречал на лестнице. Он почти всегда ходил пешком с небольшим докторским чемоданчиком. А иногда ему подавали машину - это означало, что он поехал лечить зубы кому-нибудь из очень высокого начальства. Никто не знал, что он врачевал самого Сталина.

Арестовали Шапиро в 1937 году - во всяком случае, до моего призыва в армию, а я ушел добровольцем в январе 1942-го, - он домой не вернулся.

Так было в доме - одном из многих московских домов, где исчезали люди. Не в таком, конечно, количестве как в трифоновском "Доме на набережной", но тоже немало...

И то же самое было в школе. Появилось страшное слово "репрессии", которого мы, ребята, раньше и не слыхали.

Узнавали: то у одного, то у другого нашего товарища по классу репрессирован отец, иногда мать, а часто и оба родителя. А в школе на уроках пения пели:

Границы Союза Советов

Закрыл он от воронов черных,

Одел их бетоном и камнем

И залил чугунным литьем.

Споем же, товарищи, песню

О самом великом дозорном,

Который все видит и слышит,

О Сталине песню споем.

(Слова М. Исаковского)

Однажды вечером (по-моему, это было в 1939 году) к нам зашел младший брат отца Иван Федорович, в то время заместитель наркома заготовок. У братьев не было секретов друг от друга. (А в те мрачные годы нередко случалось наоборот.)

Едва войдя в комнату, Иван Федорович сказал полушепотом:

- Петя, вчера я был у товарища Сталина!

Волнуясь, он стал рассказывать. Нарком заготовок (не помню его фамилию) был в командировке, Иван Федорович оставался за него. Накануне, часов в двенадцать, ему позвонил Поскребышев и сказал, что к четырем часам он должен быть у товарища Сталина.

Когда Иван Федорович вошел в приемную, за столом сидел Поскребышев, а на одном из кресел, стоявших вдоль стены, - А. И. Микоян.

Прошел час. Из кабинета Сталина никто не выходил, но Поскребышев пригласил зайти Микояна. Минут через пять Микоян вышел, попрощался и ушел. Спустя еще пять минут Ивана Федоровича пригласили в кабинет.

Когда Иван Федорович вошел к Сталину, тот, расхаживая по кабинету, курил трубку. Потом спросил:

- А как у нас в этом году с просом, товарищ Охрнменко?

Замнаркома опешил. Он ожидал вопроса о более важных культурах - о ржи, пшенице, о заготовках мяса, молока... А о просе у него не было никаких сведении... Но разве скажешь об этом Сталину? И Иван Федорович, какую-то секунду помедлив, вымолвил:

63
{"b":"38063","o":1}