ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Глава 6

- Поехали, - сказал Цион и выбил на панели цифру двенадцать. Василий плавно отжал рычаг пусковой системы. Машину забило мелкой дрожью, потом ее затрясло и слегка сплющило. На мгновение Циону показалось, что камера ужалась в размерах; кресло под ним страдальчески затрещало, стрелки приборов завертелись как сумасшедшие. Путешественники подверглись страшному давлению. Цион почувствовал тупое нытье в затылке и многотонную тяжесть в позвоночнике. "Еще немного и от меня останется мокрое место" - подумал он, слушая, как Василий чертыхается. От перегрузок у него оплыло лицо и глаза, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит. Полегчало им как-то сразу. Едва не раздавившее друзей непомерное бремя веков внезапно сменилось приятной расслабляющей невесомостью. Путешественники взмыли к потолку и повисли там, в неприглядных позах; Василий не пристегнул ремни безопасности, а Заярконский, последовав его примеру, расплачивался за чужое легкомыслие. Вскоре дрожание аппарата прекратилось, и молодые люди с медным звоном повалились на пол. "Говорил же инструктор, что надо пристегнуть ремни" - недовольно буркнул Цион, потирая ушибленное колено и осматривая вмятины на громоздких доспехах. Они успели влезть в них в проходной института Времени. Согласно технике безопасности, отправляясь в Прошлое, пассажир обязан был облачиться в костюм выбранной им эпохи. "Помятый зад облагораживает вашу фигуру, сэр!" - сказал Василий, придирчиво оценивая урон, нанесенный другу неудачным падением. Цион открыл люк машины, и в кабину вместе с порывом свежего воздуха ворвался мощный рокот многотысячной толпы. Заярконский вздрогнул и подался назад, вспомнив слова инструктора о враждебном приеме со стороны аборигенов. "Прочь с дороги!" - презрительно сказал Василий и, оттеснив друга в сторону, смело вышел из кабины. Стоял ясный безоблачный день. Вдали у самого горизонта, ярким зеленым пятном горел весенний бор. Ласковое солнце на Востоке давно уже занялось, и серебристые лучи его отражались в бурных водах реки, огибающей древние стены величественного монастыря или замка, одиноко возвышающегося у подножия каменистых гор. Заснеженные вершины кряжистых великанов ослепительно сверкали под искристыми лучами припекающего солнца. На сторожевой башне замка, а может быть пограничной крепости, развевалось желтое знамя с изображением геральдической лилии. Неподалеку от "Колесницы" (так Василий окрестил машину), вокруг амфитеатра, разбитого на гигантском валу, суетились в ложах одетые в пестрые одежды женщины, большеголовые карлики с продолговатыми лицами идиотов, несущие за своими повелительницами прозрачные длинные шлейфы, и мужчины в строгих выходных костюмах из меди, стали и серебра. Носить на себе эти килограммы было сущим адом: они натирали тело, неприятно дребезжали и непривычно сковывали члены при ходьбе или верховой езде, когда помимо всего прочего надо было удержаться в седле и не свалиться в лужу на глазах у прекрасной половины Англии. Человек, заключенный в эту душную металлическую тюрьму, чувствовал себя роботом: под стать роботу двигался - рывками, с заметным напряжением, словно набили его изнутри камнями, под стать роботу думал, тяжело и со скрипом манипулируя извилинами неповоротливого и раздавленного пудовым шлемом мозга. Позже в своей известной доктрине "Интеллект и рыцарство" академик Ашкенази (бывший тесть де Хаимова) вывел из этого некую закономерность, а резюме открытого им закона втиснул в емкую и остроумную формулу. "Как двигаешься - так и мыслишь" и, хотя это напоминало древнюю как мир максиму - "Как работаешь - так и ешь", - умозаключение бывшего академика имело шумный успех среди исследователей эпохи рыцарства, широко использовавших в своих трудах практические выводы знаменитого ученого. Зачарованный созерцанием сверкающих дамских нарядов, Василий воспрял духом, предлагая приятелю полюбоваться красивыми женщинами. - Смотри сколько их! - восторженно произнес он, - а как ходят, словно павы, ни одного лишнего движения... - Вижу! - уныло сказал Цион, с тревогой оглядывая ликующую толпу сюзеренов, и жеманных дам с причудливыми головными уборами. - Кажется, мы попали на турнир, - сказал он Васе, таким тоном, будто его мучила изжога - Я знал, что нам повезет! - воскликнул де Хаимов, и глаза его полыхнули огнем. Василий обожал рискованные авантюры, но Цион не разделял его восторженности. Человек мягкий и не склонный к рукоприкладству, он сторонился сомнительных сборищ, связанных с насилием.

Глава 7

После нежданного дедушкиного визита Елизавета чувствовала себя, словно увязшей в нескончаемом ночном кошмаре. Она боялась возвращения деда, и тревожилась за судьбу детей и мужа, которых он не знал при жизни (ей было пятнадцать, когда дед умер), и ей казалось, что это приведет к страшному несчастью. К старости дедушка превратился во вспыльчивого неуравновешенного типа, беспричинно и постоянно злившегося на людей. Однажды он избил соседа по лестничной клетке только за то, что тот вовремя не поздоровался с ним. Она не помнила подробностей той безобразной драки, кроме того, что бедному соседу зашивали потом рассеченную бровь. "Дело о рукоприкладстве" благополучно замяли затем дедушкины друзья: он был герой войны (его часто приглашали на юбилейные мероприятия), и выносить мусор из избы армейская элита не хотела. "Может быть, дед хотел предупредить меня о чем-то?" - мучительно соображала она, пытаясь разгадать смысл его странного появления. Она слышала о том, что иногда людям являются покойники, чтобы предупредить о грозящей опасности. Случившееся с ней было столь нелепым, что в какое-то мгновение она подумала - уж не снится ли ей вся эта чертовщина. Ей хотелось поскорее пробудиться от недоброго затянувшегося сна и разобраться, наконец, в своей личной жизни, которая пошла (как ей казалось) совсем по нежелательному руслу. Погода на улице стояла чудесная. Поостывшее за зиму солнце было непривычно теплым. После долгих холодов вступила в свои права весна; все вокруг ожило и затрепетало, радуя людей желанным обновлением. В другое время она убедила бы мужа поехать в лес - по грибы, но теперь ее совсем не задевало многоцветие бушующих красок природы, и она думала только о дедушке и его непонятном поведении. От Кадишмана Елизавета ушла с некоторым облегчением. О странном визите покойника уже известно в полиции и ей, в сущности, нечего бояться; лейтенант обещал охрану для детей. "А все-таки, какой он злой человек, все нервы вымотал, спрашивая про деда" Она знала, что детей из детского сада приведет домой тетя Ася, пожилая репатриантка, прибывшая недавно из Краснодара; делать ей до вечера было нечего и она решила заняться, наконец, личной жизнью. Уже целую неделю, как ее отношения с мужем совсем разладились, и надо было принимать срочные меры, чтобы помириться. Лиза чувствовала себя виноватой перед Гаври и не знала, как вернуть его расположение. Ему не нравилась его работа, он постоянно не ладил с начальством и раздражался по мелочам. Елизавета ничем не могла помочь мужу, а только утомляла его неуместными упреками и злилась на то, что они перестали выезжать по субботам. Целую неделю он ходил мрачнее тучи, не приносил ей цветы, как раньше, и только вчера, после дедушкиного появления, им удалось поговорить, и то, потому что она, вся в слезах, поведала ему о своих страхах. Вначале он отнесся к этой истории с шуткой, полагая, что налицо результаты ее увлечения мистикой, но после посещения кладбища, которое он сам затеял, был, кажется, напуган не меньше ее. Она позвонила Гаври на работу и предложила встретиться на улице Шенкин. Благодаря дедушке появилась возможность пригласить мужа на свидание. Боже, как глупо звучит "пригласить мужа на свидание" Может у него есть кто? Он так осунулся в последние дни. Не может человек так переживать из-за работы. Как все тель-авивцы она любила улицу Шенкин за ее шумную суету и бесчисленные уютные кафетерии, в которых можно сколько угодно сидеть, не привлекая внимания и наслаждаясь уединением. Супруги встретились в шесть. Елизавета выбрала угловой столик с прекрасным видом на скверик и попросила официанта подать апельсиновый сок, как только к ней подсядет муж. Гаври, высокий брюнет с тонкими чертами лица, привычно поцеловал жену, и устало опустился на стул. - Опять выяснял отношения с начальством? - робко спросила Елизавета, пытаясь завязать разговор. - Нет, обошлось, - вымучено улыбнулся Гаври. Небесталанный художник, вынужденный заниматься поденной работой он, как все неудачливые люди, был чрезвычайно раним в обществе "профанов" далеких от настоящего искусства. - Знаешь, - сказала Елизавета, - а не махнуть ли нам на Юг, я так устала сидеть дома. Гавриэль курил, когда она говорила, и было непонятно, слышит он ее или опять ушел с головой в свой "творческий кризис". Погруженный в свои мысли, он мог молчать так час и больше. Эта странная задумчивость, граничащая иногда с полным равнодушием к ней, обнаружилась в нем после свадьбы и первое время глубоко задевала ее, но потом она поняла, что, уходя, таким образом, в свои мысли, он ограждает себя от посягательств внешнего мира, к которому не может или не хочет приспособиться. Гаври, которого она однажды в сердцах обвинила в эгоизме, подтвердил эту догадку. "Если я молчу, сказал он виновато, - это не значит, что я хочу обидеть тебя" Елизавета взяла сигарету из пачки и терпеливо стала ждать, пока муж заметит ее умышленное движение. Он заметил, смутился и спросил в своей извечной манере вопросом, отвечая на вопрос: - На Юг? А дети как? - и щелкнул зажигалкой. - Сарочку возьмем с собой, а Рому оставим с няней, - прерывающимся от обиды голосом сказала Елизавета Слезы выступили у нее на глазах. Неужели он не видит, как она страдает? В это время к их столику подошел официант в блестящем мундире с эполетами и вежливо предложил апельсиновый сок в запотевших бокалах.

4
{"b":"38106","o":1}