ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Пробежал ветерок, от реки дохнуло сыростью и холодом. Тимофей поглубже надвинул шапку на уши и тихонько побрел по Крымскому валу. Ему хотелось, пока еще позволяло время, пройтись по Нескучному саду, там в любую оттепель снег лежал пушистый и легкий, совсем такой, как в сибирской тайге.

Он миновал Калужскую площадь, забитую медленно ползущими грузовиками и отчаянно названивающими трамваями, и повернул направо. Здесь навстречу ему попался человек с развернутой вечерней газетой в руках. Тимофею в глаза бросился крупный заголовок статьи: "Бесчинства белогвардейщины и китайских милитаристов на КВЖД продолжаются".

И сразу тревожно застучало сердце. О все более обостряющемся конфликте на Китайско-Восточной железной дороге упомянул в своем последнем письме и Васенин, так - совсем между прочим. Конечно, в письмах, идущих из армии, об этом писать нельзя, не полагается. Но намек Васенина - это серьезно. Да и что такое конфликт? Как там ни называй - почти война...

Снова война? Как-то неладно, неспокойно стало на душе у Тимофея. Он немного походил по Нескучному саду, любуясь могучими, ветвистыми деревьями и тишиной, царящей под ними, и вернулся в казармы.

Первым ему встретился Сворень. Весело закричал:

- Тимка, ну как погулял? Что так рано вернулся?

- Да ничего погулял... Ты не читал сегодняшнюю газету? Очень тревожно на КВЖД... Неужели все-таки дело дойдет до войны?

- А! Какая там может быть война! - пренебрежительно махнул рукой Сворень. - Давнем разок, если понадобится, и от бандитов останется одно мокрое место! Ну, а как там Надежда моя? Ты ей отдал записку? Хорошо погостил вместо меня?

- Записку я отдал, конечно. А вообще - сказал правду...

- Та-ак... Ну и товарищ ты оказался... - Сворень отступил, жестким взглядом смерил Тимофея. - Значит, выставил меня на смех, на позор. А для чего? Кто тебя за язык тянул?

- Ты не предупредил меня, получилось нечаянно.

- Соображать надо! Взял бы да прочитал мою записку.

- Нет, это занятие не для меня: чужих писем не читаю. А если уж говорить начистоту, так, знай я, о чем ты написал в записке, не пошел бы к Надежде. Потому что не я выставил тебя на смех и позор, а ты сам это сделал.

Сворень натянуто засмеялся:

- Я было подумал, что ты за правду - горой. А выходит, обо мне позаботился. Хороша забота!

- Да! И о тебе я заботился. А за правду я всегда горой.

- Ну, добро, - после короткого молчания сказал Сворень. - Все ясно. Теперь ты показал себя как есть, со всех сторон.

Они не поссорились крупно. А все же снова наступила полоса взаимной отчужденности, холодности. Длинная и тягостная полоса.

17

Весна по Москве шла полным ходом, удивительно быстрая и дружная. Ручьями с крыш лилась вода, образуя по утрам прозрачные рубчатые сосульки. Из дворов змеились на мостовую целые реки. Через Трубную площадь, на которой частенько приходилось бывать Тимофею, пешком перебраться было совсем невозможно, трамваи плыли по ней, словно корабли.

К середине апреля земля, даже на бульварах, стала помаленьку обсыхать, теплый ветер приносил с Москвы-реки какой-то свой, особый аромат - рыбы и мокрого камня. Белесые ветви молодых тополей жадно тянулись вверх, к солнцу.

Начиналась деятельная подготовка к первомайскому параду. Курсанты больше обычного теперь маршировали по казарменному двору, отрабатывали под песню твердый шаг. Частенько, строем, их выводили и на улицы, на Красную площадь, привыкнуть, приспособиться к обстановке.

Рота, в которой служил Тимофей, считалась по строевой подготовке одной из лучших. Ее не стыдно было бы уже теперь, задолго до парада, провести по самым людным улицам при всем честном народе. Но Петрик, осторожничая, избирал места потише, уводил ее далеко, куда-нибудь к Яузе.

Закончив тренировочную маршировку, рота от реки некоторое время поднималась вверх, по левой стороне бульвара, как бы против движения транспорта. Широкая мостовая позволяла идти свободно. На правую сторону, теневую, под деревья, Петрику уводить роту не хотелось - там еще лужи, грязь, забрызгают курсанты сапоги.

Тимофею нравились эти маршировки по улицам с песней. Он был готов вышагивать по мостовой целые дни, не ощущая усталости. Рраз-раз! Рраз-раз! рубили каблуки. Красивой отмашкой летели в стороны руки.

Э-эх, при лужке, при лужке-е,

При зеленом по-оле,

Д'при знакомом табуне-е

Конь гулял по воле!..

В самих словах этих точно бы и не было ничего окрыляющего, но Тимофей пел вместе со всеми, пел и, казалось ему, взлетал ввысь - если и не на крыльях, то на этом вот резвом скакуне, гуляющем "при зеленом поле".

Ты гуляй, гуляй, мо-ой конь,

Пока не споймаю...

Рота двигалась на подъем, и от этого чуточку теснило дыхание. Тимофей набирал в легкие как можно больше воздуху. Он шел в своем ряду крайним справа и все поворачивал голову к чугунной оградке бульвара, к деревьям, стоящим за этой оградкой. Там бы пройтись! Прямо под налитыми вешним соком ветками тополей.

...Пока не спойма-аю,

А споймаю - обуздаю

Шелковой уздою...

Навстречу по светлой рельсовой дорожке бежал красный вагончик трамвая. Рота подалась немного влево, в сторону, чтобы не помешать садящимся в трамвай на остановке. Пассажиров было немного, всего несколько человек. Они сразу разместились в глубине вагона. А один, с желтым портфелем, в темной суконной толстовке и галифе, почему-то задержался на нижней ступеньке, ухватившись за поручень.

Тимофей повернул голову круче. Повернулся, стал боком к нему и этот человек. Приветственно поднял свободную руку и что-то поощрительно крикнул всей роте.

Прозвонил гонг. Трамвай тронулся. Человек отклонился немного сильнее назад.

И в глаза Тимофею вдруг ударил жгуче знакомый профиль, с горбинкой нос, знакомый поворот руки, занесенной над головой, как будто бы он собирался сейчас кого-то хлестнуть витой плетью...

- Куцеволов!..

Тимофей рванулся из строя, но его крепко ухватил за руку идущий рядом Сворень:

- Ты куда? Спятил?

Ближние ряды немного сбились с ноги, но тут же выровнялись.

Прошла всего лишь какая-то доля минуты, но момент был упущен. Трамвай, позванивая гонгом, катился уже далеко.

Тимофей больше петь не мог, шел, неровным шагом путая свой ряд. Шел и думал: "Неужели ошибся?" Сердце у него глухо стучало, все забытое сразу всколыхнулось в памяти, жестоко предстало в самых мельчайших подробностях.

Найти Куцеволова хоть под землей! Найти человека, который сейчас уехал на подножке трамвая!

Кроме этого единственного желания, у Тимофея в мыслях не было ничего. Он весь целиком словно бы вернулся в те дни, когда переступил порог своего дома, заледеневший, обрызганный кровью матери.

Сворень что-то ему говорил, Тимофей не слушал. Скорее, скорее в казармы!..

Анталов оказался у себя в кабинете. Спрашивать "по команде" разрешения обратиться к начальнику школы было не у кого и некогда. Если бы в приемной не оказалось дежурного, Тимофей открыл бы дверь в кабинет Анталова сам. Если бы дежурный доложил Анталову, вернулся и ответил Тимофею отказом, он все равно бы вошел.

Но дежурный коротко бросил ему:

- Заходи!

Анталов глядел удивленно и выжидательно.

- Товарищ начальник школы, я видел сегодня Куцеволова, - сказал Тимофей, подходя торопливо к столу.

- Кру-гом! Шагом марш! - резко скомандовал Анталов. И когда Тимофей, ошеломленный этой командой, повернувшись по уставу через левое плечо, дошел до двери, Анталов повторил: - Кру-гом!

Тимофей опять повернулся, застыл неподвижно, не зная, что ему делать.

- Почему, входя, не здороваетесь, товарищ курсант? - сухо спросил начальник школы.

Вздрагивающим голосом Тимофей отчеканил положенное приветствие. Анталов смягчился.

- Здравствуйте, Бурмакин! Докладывайте. Итак, вы видели какого-то Куцеволова. Почему я тоже должен об этом знать?

- Товарищ начальник школы, так это же...

62
{"b":"38167","o":1}