ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Сон сморил ее моментально. Подумалось только, что надо тряпицу, в которой завернут кусок свиного сала, положить на морозец, рядом с собой.

Проснулась она от резкого толчка. Железо внизу под полом гудело, пощелкивало. Людмила попробовала встать и тут же повалилась снова. Кто-то рванул тулуп за воротник, рванул и выругался.

- Ты откудова взялся? Когда успел?

Людмила догадалась: хозяин тулупа. Куда-то на время отлучался, вернулся...

И еще она поняла: гудит, пощелкивает внизу - это по рельсам катится поезд. Если рядом с ней стоит злой человек, от него не уйдешь, на ходу не спрыгнешь.

- Кто такой? Откудова взялся? - допрашивал хозяин тулупа, наклоняясь над нею. - Девчонка... Вот те раз!.. Чего молчишь? Беспризорная, что ли?

Вот как хорошо он подсказал. Самое нужное и верное слово: беспризорная. Людмила молча кивнула головой.

- Так... И куда же ты это наладилась?

- А куда идет этот поезд?

- Тоже понятно... Так вот, поезд следует, знай, каждый вагон по-своему маршруту. Где какой отцепят. А этот вагон, однако, до самой Москвы.

- Мне надо в Москву, - сказала Людмила.

- Понятно... Не худо задумано. Ну и что же мне делать с тобой? Я ведь кондуктор из шиверского резерва, там и сойду. Да сиди ты, сиди в тепле, на мне ведь навздевано побогаче твоего! - прикрикнул он, заметив, что Людмила хочет снять, отдать ему тулуп. - Так... Путешествуешь, значит, на товарных, от вагона к вагону? В пассажирские не берут? Ну, мальчишкам, понятно, тем легче, пролезут везде. А в Москву тебе - обязательно?

- Обязательно, - сказала Людмила и подумала, если она едет и сходить с поезда пока ей не надо, а вагон этот идет все равно до Москвы, то лучше ехать в Москву. Тоненькой ниточкой вплелась мысль: в Москве Тимофей. Неужели она там ему испортит всю службу, как давно когда-то пугал Сворень, товарищ его? Ведь он-то сам не оттолкнет ее! Он говорил: приезжай. И потом, от этих двух с половиной лет, какие Тимофей должен отслужить в Москве, осталось уже не очень много. А чтобы не повредить ему ни в чем, она один раз, всего лишь один раз с ним увидится, а тогда...

- Понятно, - опять повторил любимое слово кондуктор. - Ну до Москвы не ручаюсь, а до Шиверска - это точно со мной ты доедешь. Со старухой и накормим, напоим, в баню сводим. Отца с матерью в гражданскую или ранее потеряла?

- В гражданскую.

- Понятно. А пора бы тебе уж куда-нибудь и прибиться. Сколько лет прошло. Беспризорных нынче все меньше становится.

- Вот в Москве и прибьюсь, - сказала с особенной твердостью Людмила. Там есть к кому мне прибиться.

- А-а! Ну это дело другое. Тогда так вот, на всех переменах бригад поездных, кондукторам и объясняй. Добрых людей-то на свете много. Может, не сымут с милицией. Гляди, и доедешь.

Смело, уверенно постукивали колеса. Веселым, крепким баском разговаривал усевшийся рядом с нею кондуктор. В тулупе было жарко. Вагон пошатывало, и в черном проеме тормозной будки показывались все время разные, какие-то очень яркие и свежие звезды.

Давно уже Людмиле не было так хорошо.

23

Черные сны каждую ночь давили Куцеволова.

Просыпался он усталый, измученный, вставал с постели, словно бы поднимался с каменного пола после жестокой, нечестной борьбы, в которой противник и душил его, и топтал ногами, и силился разбить ему голову.

Он понимал: просто сдали, расшатались нервишки. И сам себя презирал за это. Днем он мог держать их туго намотанными на кулак, а ночью - дрябли, распускались, подлые.

Это, конечно, только от неизвестности. Знай он сейчас, кто тогда вскрикнул "Куцеволов!", чьи были в гневе изломанные черные брови - страх бы исчез, уступив место расчету. Куцеволов сумел бы разгадать, смертельно ли для него опасен нежданно-негаданно появившийся враг. А разгадав, сумел бы и точно рассчитать, что ему лучше делать: скрываться самому или избавиться от врага хитро и тихо, как избавился он от Веры Астафьевны. Что о нем знает этот курсант пехотной школы, кроме того, что он - Куцеволов? И насколько тверда его в этом уверенность, если при случае станут - он, Петунин, и этот курсант - друг против друга, глазами в глаза?

За прошлое совесть не мучила Куцеволова. Кровь, истязания, расстрелы все это было его службой. И не тягостной для него потому, что это было для него и политической обязанностью перед своим классом. Куцеволов стрелял, рубил шашкой, сек нагайкой тех, кто стоял на пути его класса, а следовательно и на его, Куцеволова, пути. Угрызения совести не томили его жила только тревожная забота о том, как теперь замести следы, убрать возможных свидетелей его прежней службы.

В дни гражданской войны все было просто: открытый бой. А в любом сражении, даже у слабой стороны, есть все же некоторые шансы на победу. Но что он может сделать сейчас? Если теперь принять ему бой, исход такого боя точно известен заранее - повязка на глаза, либо просто пуля в затылок в подвалах гепеу. С этим не шутят.

Конечно, Петунин - не Куцеволов, даже когда ему кричат: "Куцеволов!" Но риск должен быть полностью исключен.

Согнав с себя холодной водой под умывальником ночные страхи, Куцеволов весело балагурил с Евдокией Ивановной, укладывал в бумажный кулек свой завтрак и отправлялся на работу. Портфель забросил: "Отвертел он мне все руки". Отпустил усы и бороду: "Чего мне молодиться? Года, года..." Приобрел новую кожаную куртку: "Весьма практично".

И Евдокия Ивановна со всем этим охотно и радостно согласилась, как соглашалась с мужем во всем и всегда.

Но женской логикой своей, и не вслух, а только для самой себя, она определяла эти перемены иначе: ее Гриша приноравливается ко вкусам другой женщины. Отыскивала в его поведении и еще более тревожные приметы наступавшего отчуждения. Оставшись одна, Евдокия Ивановна хваталась руками за голову, плакала, бежала к зеркалу. Да, конечно! И пусть Гриша не рисуется своей бородой - разница в возрасте теперь стала уже не в пять, а в целых десять лет. Женская доля - и ничего не поделаешь.

Куцеволов теперь меньше ходил пешком. Завидев издали молодого красноармейца, идущего навстречу, останавливался и, отвернувшись, по обстановке, разглядывал витрины магазинов или афиши на заборах.

Через своих сослуживцев тонко, хитро и как бы между прочим он разузнал, что действительно в предмайские дни у Яузы по набережной маршировала, отрабатывая парадный шаг, Лефортовская нормальная военная школа. Ну, допустим, что опознавший его военный был действительно курсантом Лефортовской школы. Что делать дальше? Как узнать его фамилию?

"Но ты же следователь, ты старший следователь! - язвительно говорил себе Куцеволов. - И ты не можешь придумать, как установить тебе личность этого курсантишки?"

Он сидел в своем кабинете, листал бумаги, допрашивал обвиняемых и свидетелей, писал протоколы дознаний и постановления, а сам думал и думал об одном.

Доложить начальнику своего отдела о предположениях: дескать, нити по одному делу тянутся к какому-то из курсантов Лефортовской военной школы. Запросить через особый отдел поименные списки. Вдруг что-то натолкнет на верный след. Место рождения курсанта и прочее. Но какие доказательства может он привести в подтверждение подозрений... Неубедительность доводов может только насторожить начальство. Нет, нет, это никуда не годится!

А может быть... Самый дешевый бандитский прием. Анонимное письмо начальнику школы: "Я знаю, где скрывается Куцеволов, пришлите человека, который знает его в лицо, туда-то в такое-то время, чтобы опознать негодяя". Если анонимку начальник школы просто не выбросит, он без труда установит, кто из курсантов может опознать какого-то Куцеволова и вообще - кто такой Куцеволов. Он пошлет курсанта, и тогда... Да, но тогда... Не он будет ловить этого курсанта, а вся чекистская машина придет в движение, чтобы поймать Куцеволова!

Явится или не явится курсант в назначенное место, а десяток тайных агентов гепеу явятся непременно. Ведь это же значит со всей определенностью подтвердить тому, кто кричал "Куцеволов!", что видел он действительно Куцеволова. Глупо и глупо! Сто раз!

67
{"b":"38167","o":1}