ЛитМир - Электронная Библиотека

«Говорили, что у Лопатина не было постоянной квартиры, – подумал он. – Вот этот стол заменял ему постоянную квартиру. Нехорошо вторгаться в тайны человека, которого уже нет на свете. Но как, не вчитываясь и не вглядываясь, отделить здесь служебное, деловое от того, что принадлежало только ему, Лопатину?»

Тяжело ступая в своих подшитых валенках, вошел Василий Петрович. Шапки и стеганки на нем уже не было, а толстый шерстяной шарф по-прежнему висел хомутом вокруг шеи. В руке у него дымилась папироса.

– Вступаете? – спросил Василий Петрович, садясь на диван и движением головы показывая на груды бумаг.

– Нет, я вступил еще вчера, – сказал Цагеридзе. – И мы вместе с вами только что вернулись с берега реки, Василий Петрович, где, по-моему, уже работали.

– Работали, – согласился Василий Петрович, стряхивая пепел с папиросы прямо на пол. – Солдат спит, а служба идет. Докладываю. Согласно постановлению при вступлении полагается составлять акт приема-сдачи. Готовлю. Закон: все одно придется подписывать вам о приеме, хотя сдавать дела, известно, некому. Лопатин – словчил мужик.

Цагеридзе нахмурился.

– Мне не нравится, Василий Петрович, когда о мертвых говорят плохое. Тем более когда говорят его близкие, если не товарищи, то сослуживцы.

– Вона куда, – развел руками Василий Петрович. – А я плохого про Лопатина, по нутру его, никогда и не скажу. Не имею. Шуток не понимаете?

– Н-да… Интересно, – сказал Цагеридзе. – Как раз почти такой вопрос я только что задавал Лидочке. Думаю, не стоит нам с вами глубже разбираться, что такое шутка. Давайте попробуем разобраться в другом.

И он стал рассказывать о своем недавнем разговоре с женщинами, которых выселяют из «котежа».

– Понимаете, они заявили, что сделать это коменданту приказал я. Но я никому ничего не приказывал, – закончил свой рассказ Цагеридзе, – я даже вообще не видел еще коменданта. Вы не поможете мне понять в этом деле что-нибудь? Как главному лицу. Я подумал, что это сделали вы. Тоже как главное лицо. Так или не так?

– И тянуть кота за хвост было нечего, – раздавливая докуренную папиросу о подошву валенка, ответил Василий Петрович. – Мой приказ. А бабы эти, черт-те что, всегда напутают. Суть не в них. Квартира тебе не нужна, что ли? Как Лопатину? Дело хозяйское. Но квартира, котеж начальника, имей, законная – по генплану. Баб слушать нечего. Лопатин не пользовался по своим причинам. А это вошло в умы. Конечно, выезжать из котежа теперь кому охота! Всюду тесно. А кто виноват? Финансы на жилстроительство нам были полностью спущены. Лимиты. Моя работа. Добился я. Остатки закрыты ввиду неиспользования. Остатки большие. Не развернули фронт работы. Как шло, так и брело. Упор на сплав, правильно – основное производство. Только ни тута, ни тама не вышло. А Лопатин – несчастный. Раньше вверху не поняли, в человека не заглянули, а у него давно в сердце – живая рана. Тут еще мороз. Лес к чертям, под лед. Воспаление легких. Вот и сгорел. Парторг наш тоже, с инфарктом – в больницу. Спрашиваю: будем далее хозяйство продолжать по-лопатински? Как Бог даст?

Цагеридзе слушал бухгалтера молча. Он не понравился ему во время первой, утренней, встречи. Еще больше не нравился он теперь, своими циничными и бахвальными рассуждениями, своим резким, жестким голосом и даже своим рыхлым красным лицом с крупной, тяжело отвисающей нижней губой. Хотелось в упор сказать ему: «Да что вы все по сторонам кружите? Вы главное лицо, бухгалтер! За все, что на рейде есть плохого, отвечаете и вы. Даже больше, чем Лопатин, который, по-видимому, в денежных делах не понимал ничего. И не готовьте себе мягкой подстилки – все равно я выдерну ее из-под вас». Но вспоминались укоризненно сказанные Баженовой слова: «Василий Петрович очень честный человек», и Цагеридзе старательно сдерживался.

А Василий Петрович между тем с прежней категоричностью в голосе разъяснил, что решение Цагеридзе отказаться от положенной ему квартиры – и глупое, и смешное, и вредное. Тогда так и пойдет дальше. Надо будет отказаться и от премиальных, и от разъездной лошади, а потом, чего доброго, и от зарплаты. При этом Василий Петрович выразительно посмотрел на левую ногу Цагеридзе.

– Да на кой хрен это все я тебе говорю! – вдруг оборвал он себя. – У меня своя работа. Баланс. За начальника мне теперь ворочать мозгами не надо. Вопросов ко мне более нет никаких?

Было видно, что новый начальник ему тоже не понравился. Цагеридзе это понял и в душе даже обрадовался – это давало свободу, так сказать, к взаимности. Но он спокойно поднялся, приблизился к бухгалтеру и доверительно тронул его за рукав.

– Есть вопрос. Вы тут положение с жильем знаете лучше меня. Если совсем в расчет не брать этот «котеж», где я могу поселиться?

Толстая нижняя губа у Василия Петровича весело приподнялась и вновь упала.

– Кросворт? – спросил он. – Отгадать, которым словом «котеж» заменить можно? Пять буквочек, на «к» начинается… Хитер, начальник! Люблю кросворты. Только нету такого слова. На пять буквочек. Есть короче. И с другой буквочки. Слева направо, справа налево читается одинаково.

– Я вас спрашиваю совершенно серьезно, – сказал Цагеридзе.

– А серьезно – как Лопатин. По тем же адресам. Примут. Не то – пробуй с Баженовой. Лопатин до нее не дошел. Хорошо! Собственный дом, просторно, старуха блины печет. Чем не теща? Либо в барак поселяйся, к парням в общежитие – седьмым на койку. Без скрыпу никакого другого жилья не взять. Нету.

Понятно. Большое спасибо.

– Могу взять и я. К себе. Пойдут разговоры…

– Спасибо.

– Сообрази. Узел, связь: начальник – бухгалтер.

– Понимаю.

– В том и дело. Но ежели хочешь – могу. А лучше пробуй с Баженовой. – Он удалился.

Цагеридзе несколько минут помедлил в раздумье и вышел в приемную. Лида по-прежнему сидела за машинкой, так же старательно выискивала нужные клавиши и ударяла в них отрывисто, коротко, словно боясь обжечь пальцы.

– Лидочка, вот что: вызывать коменданта не нужно. Все прекрасно решилось и без него. Увидите коменданта – передайте: с квартирой Цагеридзе уже устроился. Я буду жить пока здесь, у себя в кабинете. Спать на диване. Доха у меня превосходная. Притом хозяйка дома строгая, шуток не любит, не позволит проспать.

Девушка испуганно подняла голову. Рука у нее упала куда-то совсем не на клавиши, и каретка у машинки свободно и быстро покатилась влево. Тоненько ударил сигнальный звонок.

– Жить здесь? – волнуясь, переспросила она. Здесь?.. Нет… Тогда… нет, тогда я никак не согласная… Тогда переведите меня на какую хотите работу… Или совсем увольте меня…

И она словно окаменела, тоскливым взглядом уставилась в оплывшее ледяными натеками окно.

8

Максим, наверно, в сотый раз осторожно разматывал повязку на больной руке, легонько к ней прикладывался щекой и с особым оттенком какого-то внутреннего удовлетворения бормотал:

– Вот, понимаешь…

Михаил сидел за столом и набивал патроны. Приставив указательный палец к носу, он соображал, сколько из них зарядить дробью на белку или рябчика, сколько картечью на крупную птицу, а может быть, и на косулю, и сколько – жаканами, черт его знает на кого. Хотя и зима, но тайга все-таки, а на ловца и зверь бежит.

Михаилу спалось и виделось найти медвежью берлогу, да как-нибудь так, чтобы тут же поднять зверя одному и завалить его, ни с кем не деля охотничьей славы. Бывает же, по рассказам, сплошь и рядом такое: встреча с медведем один на один. Михаил ни капельки не сомневался, что при любых обстоятельствах и любого медведя он срежет первым же выстрелом.

Служа в армии, Михаил стрелял неважно. Здесь, на Ингуте, он словно преобразился – на тридцать шагов стал без промаха попадать жаканом в консервную банку. И объяснял: «Это, Макся, закон природы. Не помню точно, Ньютон, кажется, тоже в школе учился на двойки, а потом всемирное тяготение открыл. Жизнь, она, брат, каждому образования добавляет».

– Вот, понимаешь… – Максим в сотый раз любовался своей заживающей рукой со следами двух хирургических разрезов и в сотый же раз повторял, что дело могло бы запахнуть кислым, если бы он не сходил в медицинский пункт Читаутского рейда. – Ведь не простой нарыв оказался. Абсцесс. Понимаешь?

16
{"b":"38168","o":1}