ЛитМир - Электронная Библиотека

– Если бы, понимаешь, у меня руку не разбарабанило…

– А это другое дело. Тут – сам дурак: – Михаил кривился: картошка обжигала ему рот. Он глотал ее с придыханием, как пьют неразведенный спирт. Глотал и постукивал себя по гулкой груди. – Дурак, говорю. Что такое грязь и микробы, тебе объяснять нечего. Побоялся маленькой боли – теперь с большой походи.

Он говорил очень громко – бывают от природы такие горластые парни, и Максим все время оглядывался на дальний угол, куда едва достигал от стола свет семилинейной керосиновой лампы. Из-под одеяла там теперь торчал белым пятнышком кончик носа. А Михаил знай отваливал от буханки ржаного хлеба ломоть за ломтем, выскребал подчистую сковороду, с присвистом тянул из эмалированной кружки чай и не обращал на Максимовы взгляды никакого внимания.

– До сих пор по всему телу мурашки бегают, – говорил Михаил, поглаживая плечи и грудь. – Выползают откуда-то изнутри. А знаешь, вообще-то действительно можно бы в тайге и замерзнуть. То есть полностью, до смерти. Помнишь, у Джека Лондона…

– Ты бы малость потише, – попросил Максим.

Михаил поутюжил ладонью свой длинный нос. Видимо, сообразил.

– А какая неволя его к нам закинула? – все же немного снижая голос, спросил он.

Максим пожал плечами.

– Видал, с Ингутом что делается? Буровит, наледь по колено. От метеопункта к рейду прямая тропа, да попробуй пройди сейчас через реку по ней. Там тоже такая картина.

– Так ведь пока лед не закрепнет, дороги и здесь не будет! Не понимаю: от метеопункта человек вышел к Ингуту, видит – на тот берег ходу нет. Зачем же зря шагать сюда?

– На лыжах.

– Хотя бы и на лыжах! Теперь надо тащиться ему и еще дальше, на мост. А через Каменную падь, кто не знает, к мосту напрямки ни за что не пройдешь. Придется делать загогулину километров в пятнадцать. Не завидую. И чего понесло человека?

– Она говорит… – шепотом начал Максим.

– Она?!

Ну да… Едва до нас добралась. Лыжни-то нету, прямо по сугробам брела, замучилась. Щеки себе поморозила.

– Бабы! – отвернувшись, с презрением сказал Михаил. – Нет чтобы от Ингута сразу домой вернуться, поперлась черт-те знает куда!

– Она говорит, ей хоть убейся – сегодня на рейд было нужно. Понимаешь, она оттуда к родителям в гости ходила. На метеопункт.

Михаил скривил губы, легонько свистнул.

– К богине погоды! К мамочке! Лиленька или Светочка?

– Назвалась Феней.

Оба они сидели теперь лицом к печке и почему-то низко наклонясь, столкнувшись плечами, а говорили в конце концов не очень-то тихо.

– Та-ак… Феней. Выходит, Федосьей? – насмешливо протянул Михаил. – Хоть и Федосья, а на тонких ножках. До нас дошла – уже умаялась, обморозилась. А дальше что? Будет ждать оттепели? – Он распрямился, зевнул и только тут заметил валенки гостьи, которые сушились на табуретке по другую сторону печки. – Так и есть: пимишки – двадцать четвертый размер. – Махнул рукой. – Макся, ты ее на мою постель положил, я на топчане ежиться не стану – лягу на твою. А ты ступай на топчан.

И оба враз повернулись, услыхав позади себя шорох. Девушка стояла возле койки и надевала на себя полушубок, заправляя под мышки концы большого вязаного платка.

– Чшш! – зашипел на друга Максим. – И – к девушке: – Фенечка, извиняемся. Мы, кажется, вас разбудили?

– Да ничего, не беспокойтесь. Я проснулась давно.

Она прошла мимо, сняла с табуретки свои валенки и не спеша как следует обернула портянками ноги, обулась. Лицо у нее после сна или, может быть, оттого, что опалило его морозом, было малиново-красным, как пятна на чугунной печке.

– А это вот и есть тот Мишка – товарищ мой, – как само собой разумеющееся сказал Максим и подтолкнул друга.

Михаил промычал что-то вроде «Ну да, это я самый». Но девушка никак не отозвалась на эти слова, продолжала спокойно одеваться, застегиваться, завязываться. Потом вернулась к постели, вынула из-под подушки небольшой сверток, сунула его себе за пазуху и пошла к двери, на ходу подтыкая получше платок.

– Вы куда?!

Открылся черный просвет двери, и в него сразу туго ударила волна белого морозного воздуха, заслонив собой Феню. Максим кинулся за ней вслед. Но Михаил перехватил его.

– Дурак! – сказал он сострадательно. – Вы куда?.. Кто же об этом спрашивает! Может, по надобности.

И он как-то нарочито небрежно, вразвалочку и громко зевая прошел к Максимовой койке, отогнул одеяло, сбросил полуботинки.

Максим сделал круг по избе, по пути втолкнул в печку крупное суковатое полено и остановился у окна, заметанного толстым слоем узорчатого инея, вслушался.

– Нет, понимаешь… – настороженно сказал он, всей пятерней взъерошивая волосы. – Понимаешь, нет… Она ведь надела лыжи!.. Пошла!..

И действительно: стало слышно, как защелкали и запели лыжи на скрипучем снегу, огибая поляну перед домом в направлении Ингута.

– Это все ты! – заорал Максим. – Закупается ведь в наледи!

Михаил потянулся, зевнул еще громче.

– Ну и черт с ней! Если такая дура. С умом-то кто в воду полезет? А потом восемь километров до рейда в мокрых валенках переть. Да ее через пять минут морозом схватит.

– И схватит! Конечно, схватит. – Максим в волнении кружился по избе. – Понимаешь, в сердцах разве соображает человек?

– Небось сообразит. Не сунется в воду, не думай! В обход на мост пойдет.

Ровное поскрипывание лыж на снегу становилось все отдаленнее, глуше, но в то же время прохватывало обоих парней, как визг гвоздя, когда им царапают по стеклу. Михаил зло стиснул челюсти и сжал кулаки.

Максим не видел этого, бодал лбом оконную раму, хотел проталить дыханием в пушистом инее хотя бы глазок.

– Д-да, если и в обход… Что – мост? – сказал он, запинаясь. – Д-далеко. Ночь. Т-такой мороз. Погибнет…

Михаила вдруг взорвало. Он метнулся и – раз, раз! – саданул кулаком в подушку, на которой перед этим спала девушка.

– У-ух! Ну, я ей, этой Федосье… – свирепо выкрикнул он, вталкивая без портянок ноги в валенки, натягивая как попало стеганку, шапку, рукавицы. – Уши начисто оторву! Нос сворочу, чтобы…

И выскочил в дверь, шибанув ее с размаху плечом так, что вздрогнули стены, с притолоки, сверкая, посыпался иней, а керосиновая лампа заплясала, запрыгала на столе.

2

Максим поправил бинт на руке. Он как бы оправдывал себя: то, что он сам не побежал вернуть мимозистую и – в общем, правильно Мишка назвал! – дуру Федосью. Спору нет, обидно Михаил о ней говорил. И лежать на чужой постели, слушая такие слова хозяина этой постели, конечно, невыносимо. Но ведь можно было в ответ Михаила просто покрепче отбрить, а не бежать ошалело в ночь черт-те знает куда! Все было бы совершенно нормально.

А теперь – притащит Мишка ее обратно, силой втолкнет – и какой тогда с ней получится разговор? Даже у него, у Максима, хотя до этого весь вечер они проболтали, как давние друзья, даром что в первый раз встретились. Э-эх! Интересный был разговор. У Фени, правда, почти никаких потрясающих событий в жизни, больших перемен в судьбе не случалось, но она умела и о пустяках рассказывать занимательно. У Максима, наоборот, ломили силой именно факты при довольно-таки путаной речи. Часа четыре пролетело совсем незаметно, и, пожалуй, можно было бы посидеть и еще, если бы Феня вдруг не клюнула носом. Клюнула и засмеялась: «Ничего, ничего, я все слышу…» Однако не стала отказываться, когда Максим предложил ей постель. Только спросила: «А можно туда, в уголок?» Сразу улеглась и закуталась в одеяло с головой. Проморозило ее здорово. Щеки оттереть, кажется, не удалось. Будут болеть. Припухнут, а после облупятся.

Михаил пробежал под окнами, страшно бухая ногами, словно он поскакал верхом на лошади. Чего доброго, со злости ударит девушку. Теперь Максим решил уже твердо: правильно она поступила, ушла. Вдуматься только: как оскорбил ее Михаил! «Баба», «Федосья на тонких ножках», «К мамочке, к богине погоды в гости»… А хотя бы и к мамочке! А хотя бы и на тонких ножках! Какое ему дело! Да еще бухнул: «Ты ее на мою постель уложил, а я на топчане ежиться не буду». Очень правильно она поступила! Если бы только не ночь и не такой клящий мороз… Да-а, так, молчком встать и уйти – характер крепкий, сибирский характер нужно иметь. Даже как-то вроде и не сходится он с бледной ее биографией.

2
{"b":"38168","o":1}