ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Мирон погиб в тайге, упал с большой высоты и разбился, - уже растерянно выговорил Андрей.

Почему Ольга не хочет взять письма?

- Разбился, знаю, - сухо, бесстрастно сказала она. - Я здесь совершенно ни при чем.

И смотрела в сторону мимо Андрея, на неплотно прикрытую стеклянную дверцу книжного шкафа. Нетерпеливо постукивала по полу носком туфельки.

- Оля, ты, может быть, думаешь...

- Чего вы хотите от меня, Андрей? - перебила она его. - Почему я должна читать эти письма? Да, как и всякого по неосторожности погибшего человека, мне жаль вашего брата. Достаточно этого? Или вам нужно, чтобы я говорила длинные и трогательные речи? И плакала? Мирону не понравился мой смех, вам, Андрей, вряд ли понравятся мои слезы. Поймите, это мне все надоело. - Взгляд у Ольги стал непреклонный и злой, и странно было Андрею видеть ее всегда такие мягкие, улыбчивые губы сейчас словно бы втянутыми внутрь. - Я бы этого не сказала тебе, - она резко нажала на слово "тебе", - если бы ты не привязывался, не прилипал ко мне еще назойливее, чем твой брат. Тем более что ты еще мальчишка! Надеюсь, что после этого нашего разговора ты не уедешь в тайгу и там не свалишься с вышки. Говорю так потому, что иначе ты не поймешь, как не понимал моих шуток Мирон.

- Ольга Васильевна! - Голос Андрея дрожал и обрывался. - А Мирон так вас любил, Мирон из-за вас...

Ольга вдруг улыбнулась, глаза засветились обычным веселым, живым огоньком. А на Андрея повеяло запахом очень сладких духов.

- Ну ладно, не будем больше ничего выяснять. Мне это ни к чему. А тебе разбираться в чужих отношениях, таких, как любовь, рано еще. Зелен. И будет лучше, если ты не будешь торчать здесь, в читальном зале, каждый вечер, воображая, что ты Рембрандт и пишешь сотый портрет своей милой Саскии. Не ходи сюда больше, чтобы кто-нибудь не упрекнул потом: "Ольга Васильевна, а он так вас любил!" Я и сама решу, кого и когда мне полюбить...

На улице было темно, только на перекрестках слабо светились фонари. Сыпалась сухая снежная крупа. Начиналась метель. Андрей не запомнил, как он выскочил из библиотеки. Шел, стиснув зубы, ощущая, как у него против воли катятся по щекам холодные слезы, а в ушах медленно и трубно звучат слова Льва Толстого, сказанные мудрейшим писателем о Катюше Масловой: "...она вернулась домой, и с этого дня в ней начался тот душевный переворот, вследствие которого она сделалась тем, чем была теперь. С этой страшной ночи она перестала верить в добро..."

С этой метельной ночи Андрей перестал верить в любовь...

...Да, опустились они сюда на вертолете. Предприимчивый

Широколап неизвестно каким образом раздобыл его. Кажется, сочинил

убедительную легенду об имеющемся у него от кого-то "сверху"

распоряжении. Но так или иначе, а этот вертолет больше сюда не

прилетит. Они должны будут своим ходом перевалить через хребет, а

там спуститься на плоту до Ерманчета по речке, носящей это же имя.

Герман Петрович, может быть, прав и в том, что ему, Андрею

Путинцеву, медведи повсюду мерещатся. Конечно, зверь может

оказаться и за любым кустом, тайга здесь очень глухая. Но разве

страшны только медведи? Особенно впервые оказавшейся в тайге

городской женщине.

Когда спохватились, что Даша исчезла, уже наступили сумерки.

Постреляли, постучали обухами по звонким сухостоинам, а в глубь

тайги не пошли. И опять-таки Герман Петрович был прав: если

разбрестись в разные стороны, в темноте еще кто-нибудь может

потеряться, а идти всем скопом в одном направлении смысла нет. Хотя

наиболее вероятное направление как раз, видимо, только одно: вниз

по довольно крутому склону горы. Почему он, Андрей Путищев,

наперекор единодушному вскрику остальных: "Не смейте этого

делать!" - не пошел, отделившись от всех? Есть неписаный закон для

трудных случаев: подчиняться решению старшего в группе. А

"старший", глава их группы, теперь Широколап Герман Петрович. И

пришлось подчиниться его требованию - дождаться утра.

Зенцовы гордятся тем, что обозрели чуть ли не весь шар земной.

Именно обозрели. Передвигаясь на всех видах транспорта, кроме

собственных ног. Это первый случай, когда им приходится идти

пешком, да еще с тяжелой поклажей за плечами. Нет, они не хлюпики,

они выносливы, жизнерадостны. И еще просто спокойны, каменно

спокойны. Если бы они не помогли Широколапу уговорить Дашу

включиться в их группу, не было бы и этой тоскливой ночи. Для него,

Андрея Путинцева. И для самой Даши. Для нее эта ночь еще

бесконечнее. Льет и льет дождь, он вовсе не теплый, когда от него

негде укрыться. Голодно. Вокруг повисла тревожная тишина. И

совершенно непрогляден мрак. А Даша так боится темноты...

9

О том, что инспектировать уровень боевой подготовки полка будет сам командир дивизии Зыбин, знали все до единого рядовые бойцы. И знали, что Зыбин - человек очень жесткий, если же в чем и щедр, так только в наказании провинившихся. А в понятие вины у него входили не только явные проступки и нарушения уставов боевого и внутренней службы, но также и плохо подпоясанная гимнастерка, не снежной белизны подворотничок, затянутый шаг в строю, сбивчивый ответ на точно заданный вопрос. Невозможно было заранее предвидеть, к чему может придраться "каменный" комдив. Красноармейцы между собою шутили, что, если Зыбин не найдет в личном составе полка хотя бы каждого десятого, которому следует влепить дисциплинарное взыскание, он самого себя на двадцать суток посадит на гауптвахту.

И потому добрых три-четыре недели во всех подразделениях полка царила нервная, напряженная обстановка. Строевые командиры стремились добиться от бойцов отличного ухода за личным оружием, меткости стрельбы - а число патронов было строго ограничено - и красивой, парадной маршировки на учебном плацу. Политруки вне обычного расписания, в свободные от занятий часы проводили дополнительные беседы, организовывали разного рода культмероприятия, выставки-экспозиции памятников боевой славы полка, следили за тем, чтобы регулярно выпускались стенные газеты. Старшинский состав и вообще хозяйственная часть с ног сбивались, чтобы раздобыть побольше вечно недостающего "материального обеспечения", высветлить казарменные помещения и особенно проследить за безупречностью санитарного состояния столовой и кухни. К этому Зыбин относился с повышенной требовательностью. Повара уныло гадали, кому из них выпадет трудная доля дежурить в день инспекторского обхода комдива.

Зыбин начал свою проверку с объявления боевой тревоги за два часа до обычного подъема и на три дня раньше, чем предполагали в полку.

Он стоял посреди учебного плаца в окружении сопровождающих его дивизионных штабных работников и подбежавших по сигналу тревоги старших командиров инспектируемого полка. Поглядывал на часы и принимал рапорты о полной готовности подразделений к выполнению боевой задачи. Штабные под диктовку Зыбина записывали очередность, в какой отдавались ему рапорта. В целом результатами начальной формы смотра комдив остался доволен. Контрольные сроки были выдержаны. Он прошелся по фронту выстроенных в шеренги рот и лично с подсветкой карманным фонариком проверил по нескольку винтовок в каждом взводе. Заставил пять-шесть бойцов сесть прямо в снег и показать, по всем ли правилам у них подмотаны портянки. Шел и бубнил себе под нос что-то вроде: "Ничего, хм, ничего..."

Остановился, спросил шагающего рядом с ним начальника штаба:

- Да, чья рота оказалась по готовности последней?

Командир полка Чулков поспешил вмешаться:

- Разрешите напомнить, товарищ комдив, что все роты выведены на плац и построены в пределах положенного для этого времени:

- А я спрашиваю: кто последний? - сухо чеканя слова, сказал Зыбин. Или в вашем полку вообще не бывает последних? Все только первые! Ваша преждевременная защита не напоминает ли вам, полковник, известную народную поговорку: "На воре шапка горит"?

15
{"b":"38169","o":1}