ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Большую семью надо было кормить, рабочие карточки получали только сам профессор, его дочь Ольга Павловна да жена родного брата, Андрея Николаевича. Все остальные числились иждивенцами и паек получали соответственный -- гораздо меньших размеров. Так что глава клана Мезенцевых, ни секунды не колеблясь, начал менять на продукты фамильные драгоценности. Надеялись, что кошмар под названием "блокада" скоро кончится, но чуда не происходило, и постепенно все золото и камешки перетекли в руки ушлого старшины.

Но даже несмотря на всю эту немалую помощь, род Мезенцевых неизменно сокращался. Атмосфера всеобщей любви и обожания работала, как это ни странно, против семьи. Смерть каждого из родственников болезненно сказывалась на всех остальных. Пока жив был сам Павел Николаевич, он еще как-то хорохорился и тормошил родных, не давая им медленно умирать в воспоминаниях. Сам он до последнего работал в госпитале и умер прямо там, в ординаторской, от приступа острой сердечной недостаточности. Брат его, инженер-кораблестроитель, потерявший ногу еще в гражданскую, не смог морально поддержать семью и вскоре угас сам, продолжив цепную реакцию смертей. За главу семьи осталась мать Александра. Последнее, что она принесла Пинчуку, были обручальное кольцо, сережки скромненькие, без камней, еще девичьей поры, да десяток серебряных монет, принятые старшиной с большой неохотой, на вес.

Еще в начале их сотрудничества Мезенцев предложил своему доставале антиквариат: картины, статуэтки, предметы прикладного искусства. Но Пинчук от них сразу же отказался:

-- Там, где я достаю продукты, этого не поймут. Что делать, пролетарии, они в этом деле ни бум-бум.

Цепкая память Пинчука подсказывала ему, что больше с Мезенцевых взять нечего. Все то, что украшало женщин и составляло гордость мужчин, прошло через его руки. Поэтому к приходу Шуры он отнесся спокойно, не ожидая каких-либо материальных выгод.

-- Попей чайку, Шура, морковный, но с сахарином. -- Пинчук налил студенту в кружку желтоватую жидкость, и тот принялся пить небольшими, но жадными глотками, нещадно обжигая сладким кипятком губы. Лицо его при этом несколько порозовело, снова проступили редкие, но крупные веснушки.

-- Мама прошлый раз карточки на месяц потеряла, поэтому и пришла к вам, -- тихо объяснил Александр, не отрывая взгляда от кружки.

-- И ведь ничего не сказала! -- всплеснул руками старшина. -- Я бы ей и так провианту достал, по старой памяти.

-- О вашей семье-то ничего не слышно? -- поинтересовался Мезенцев-младший.

-- Ах, да, Шура, вовремя вспомнил! -- Пинчук даже ударил себя ладонью по обширному лбу. С некоторой торжественностью он извлек из внутреннего кармана мятый конверт.

-- Вот, на прошлой неделе с оказией передали. И дочка моя, Нюра, и жена проживают теперь в Пермской области, деревня Ключи.

-- Слава Богу! -- искренне обрадовался Шура.

-- И не говори, главное, что подальше от этого ужаса.

Семья Пинчука, жена и дочь, успели выехать из города в августе сорок первого, проскочив чуть ли не с последним эшелоном, под самым носом у фрицев.

-- Ну ладно, я что-то все о себе. Ты-то как себя чувствуешь, Шура?

-- Плохо, -- отводя глаза, признался студент. -- Силы теряю, а мне нельзя. Отец незадолго до смерти все твердил, что мне умирать нельзя. Со мною род прервется. А Мезенцевы еще при Петре первом потомственное дворянство получили... Мне нужно что-то... из еды. Я не прошу просто так, нет! Я понимаю ваши проблемы, Василий Яковлевич, вы так рискуете. Вот, я принес...

Он торопливо достал из-за пазухи черную тетрадь, из кармана черную коробочку и подал их Пинчуку. Пока тот разглядывал при свете дня диковинную монету, Шура сбивчиво рассказывал всю запутанную историю.

-- ...Нумизматы ее с руками оторвут, главное, чтобы с ней тетрадь сохранилась. Это очень дорогая вещь, вы понимаете? -- с надеждой глядя на хозяина дома говорил Мезенцев.

-- Да, понимаю, -- тяжело вздохнул Пинчук. Еще немного повертев в руках старинную монету и уложив ее в коробочку, он сказал:

-- Знаешь, Шура, это, может быть, для этих... как ты их назвал?

-- Нумизматов.

-- Да, для них это ценная вещь. Только где их сейчас в городе искать? А так серебро -- оно и есть серебро, даже не золото.

Мезенцев опустил глаза, но Пинчук продолжил:

-- Возьму я эту вещь для себя, из уважения к вашему семейству. Все-таки сколько добра от вас видел! У меня, конечно, много припасу не найдется, но... чем смогу.

Подойдя к пузатому буфету, снабженец открыл дверцу, подсвечивая себе огарком свечи, долго копошился в его объемном чреве, наконец вернулся к буржуйке с матерчатым мешочком в руках. Подавая его студенту, старшина сказал:

-- Здесь пшено, килограмма два, двести грамм маргарину, сахаринчику немного положил, кипяток подсластить. Чем могу, уж извини.

-- Спасибо большое, Василий Яковлевич! -- губы у Шуры дрогнули, на глаза навернулись слезы. -- Я так вам благодарен!

-- Да ладно тебе, Шура, чем могу, -- снова повторил Пинчук, а потом спросил: -- Может, тебе еще дровишек дать?

-- Нет, дрова я не унесу. У меня еще есть. Стол дожигаю.

-- Это тот, из столовой, круглый? -- ахнул Василий Яковлевич.

-- Да, раньше за ним вся семья помещалась, ну а теперь нет никого... Я пойду, поздно уже.

Проводив гостя до двери, Пинчук уложил коробочку и черную тетрадь в верхний ящик буфета, рядом с документами, и, подойдя к окну, осторожно приоткрыл штору светомаскировки.

Выглянула луна, и на белом снегу хорошо было видно, как шаркающей старческой походкой Мезенцев-младший вдоль стенки пробирается к себе домой. Чуть покачав головой, Василий Яковлевич пробормотал: "Нет, не жилец он, догорает парень. До весны точно не дотянет. На это у меня глаз наметанный."

Прикрыв штору, Пинчук разжег небольшую коптилку, сделанную из гильзы сорокапятки, и с озабоченным выражением лица начал шарить у себя за пазухой. Вытащив на свет Божий довольно солидный мешочек, он внимательно осмотрел его, кивнул головой и пробормотал себе под нос:

-- Так и есть, дырка. А я-то думаю, что такое колет меня целый день.

Освободив от крошек хлеба большое блюдо, Василий Яковлевич осторожно высыпал на него даже в скудном свете вспыхнувшие разноцветным огнем драгоценности. Кольца, серьги, броши, колье -- радость и утеха изысканных и утонченных женщин бывшего Санкт-Петербурга. Кроме семейства Мезенцевых, Пинчук опекал еще два профессорских дома, хорошо известных ему по прошлой работе в институте. К незнакомым людям он с подобными сделками обращаться опасался.

77
{"b":"38177","o":1}