ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Уже вечерело, когда мы поднялись на перевал. Встретил он нас нерадостно, ветер усилился до такой степени, что трудно становилось дышать, воздух обдирал лицо ледяным рашпилем, пытался сбить с ног. Все уже порядком вымотались, ломило спину от рюкзака, ныли ноги, но Жереба неумолимо погнал нас вперед.

— Вниз! — кричал он, отворачиваясь от ветра. — Надо дойти до вон той скалы! Иначе нам хана!

Скала, на которую показывал Иван, виднелась далеко впереди. Она возвышалась как перст божий среди каменной пустыни.

Мы не прошли и ста метров, как полетели первые снежинки.

— С ума сойти! Снег, и так рано? — удивился Андрей.

— Это у вас рано, а здесь даже поздно, — буркнул Иван, принимая из рук Лейтенанта собаку.

Ветер вскоре превратился в настоящий буран. Трудно было уже не только дышать, но и идти. Приходилось как бы продавливать телом упругий поток ветра, а снег мгновенно залеплял лицо. Мы неизбежно падали, спотыкаясь о невидимые камни. Холод пронизывал нас до самых печонок, так и норовя содрать с головы мой брезентовый колпак.

Невольно мы сошлись вместе, и Андрей прокричал Ивану:

— Мы так не дойдем!

— Надо дойти! — проревел тот. — Другого выхода у нас нет! За скалой мы сможем укрыться от ветра, развести огонь, впереди ночь! Идем!

И он снова побрел впереди.

А пурга, казалось, все усиливалась и усиливалась. Свист и рев ветра давил на уши. Я почувствовал, как они начали замерзать, прикрыл их руками, но через минуту пришлось отогревать дыханием уже руки.

«Если я что-нибудь не придумаю, то отморожу и руки, и уши» — понял я и, остановившись, скинул со спины вязанку и рюкзак. Еле развязав негнущимися пальцами рюкзак, я вытащил попавшуюся под руку тряпку, это оказались грязные подштанники, ими я обвязал свой колпак сверху. Рубаха от этой же пары белья послужила мне шарфом, а последняя пара целых носков стала перчатками.

Пока я возился с этим «праздничным» нарядом, попутчики растворились в белой тьме. Слава Богу, что мысль о смене туалета пришла мне в голову рядом с большим камнем, лишь по нему я определился, в какую сторону мне идти. Все-таки, пройдя метров десять, я было усомнился в том, что иду правильно, и запаниковал. На секунду я остановился, хотел было свернуть, но не знал куда. Тогда я сделал еще несколько шагов и наткнулся на Павла. Он занимался точно тем же, чем перед этим занимался я. Но у него дела обстояли совсем худо. Его сапоги разлезлись до такой степени, что сквозь них видны были пальцы. Именно на сапоги он наматывал сейчас свой запасной свитер, а на голову кальсоны. Закончив с этим, он надел рюкзак, закинул на плечи вязанку с дровами, а потом прокричал мне на ухо:

— Куда нам идти? Я ничего не вижу!

Я в ответ лишь махнул рукой. Пройдя метров десять, я снова засомневался в правильности пути, но тут мы наткнулись на наших командиров.

— Левее надо брать! — кричал Андрей на ухо Жеребе.

Тот отчаянно мотал головой.

— Правильно идем! — ревел он в ответ. По-другому говорить было невозможно.

— А я говорю, левей! — орал Лейтенант, показывая на свой хилый компас. — Я азимут засек!

Голова Андрея тоже уже была замотана свитером. Минуты две они ругались, третьей в их спор вмешивалась своим завыванием пурга, но что она хотела сказать, на чьей была стороне, никто так и не понял. В конце концов Иван уступил, и мы пошли под началом Лейтенанта. Видя, что мы с Павлом постоянно отстаем, Андрей вытащил последний обрезок веревки, всего-то метра три длиной. Он связал им нас вместе, а конец прицепил к своему ремню. Чтобы выполнить все это, ему пришлось несколько раз отогревать руки своим дыханием.

Весь остальной путь превратился для меня в сплошное мучение, бесконечный кошмар. Я промерз до костей, порой мне казалось, что я уже превратился в глыбу льда. Руки, ноги отказывались двигаться, и лишь рывки веревки заставляли меня идти. А снег все лепил и лепил прямо в лицо, забивая нос и глаза. Отворачиваясь, я судорожными гримасами и рукавом раздирал ледяную маску. Я задыхался, а сердце стучало так, словно я бежал марафон, хотя на самом деле еле шел, преодолевая каждый метр просто героическим усилием. То, что мы идем правильно, я чувствовал лишь когда падал, потому что катился именно вперед, вниз по склону.

Вскоре прибавилось еще одно препятствие. Снежный покров с каждой минутой становился все выше и выше. С наступлением темноты мы уже шли по колено в снегу, затем брели в нем уже по пояс, раздвигая вязкий как тесто снег телом. Я уже не верил, что мы дойдем. Мне стало казаться, что Иван прав, мы идем не туда. А потом и мысли словно замерзли, осталась только одна. Мне хотелось скинуть этот проклятый груз, это золото, на которое нельзя купить даже простых рукавиц, бросить эти дрова, которые нельзя зажечь. Мешало только одно — не было сил сделать даже это.

Первым приметам затишья я не поверил. По-прежнему ревел ураган, но уже глуше. Снег хоть и лепил в глаза, но без прежней ярости, налетая не спереди, а откуда-то сбоку. А главное, стало легше дышать. Содрав с лица очередную ледяную маску, я разглядел впереди темнеющую на фоне выпавшего снега махину скалы. А пройдя еще немного, оказался в благодатном оазисе затишья. Снег шел, но здесь он был не холодным убийцей, а карнавальным, предновогодним пухом.

Мы подошли вплотную к скале. Здесь силы окончательно оставили меня, и побежденный собственным грузом, я упал на спину и тупо наблюдал за тем, как остальные расчищают площадку для костра. Апатия и безразличие овладевали мной. Казалось, что душа уже отделилась от тела. Я уже не мерз и словно со стороны наблюдал за собой и за мужиками, кургузо топтавшимися около вязанок дров. Я слышал ругань Ивана, видел, как отвалился в сторону и замер выдохшийся Павел. Андрей присел около груды дров и молчал, покачиваясь из стороны в сторону. А Иван все ругался, в голосе его чувствовалась ярость, и я не мог понять, почему он так сердится? Ведь все так хорошо, уже так тепло. А Иван все ругался и смешно хлопал одной рукой об другую. Отстраненно, безразлично я видел, как выпадали из его негнущихся толстых пальцев тоненькие палочки спичек. Ну и что? Зачем все это? Не стоит так суетиться, ведь кругом такой покой.

Откинувшись на спину, я смотрел, как Иван сделал еще одну попытку подцепить непослушными руками рассыпавшиеся спички, а когда это ему не удалось, Жереба взял топор и повернулся к Снежке. Собака подняла голову, взглянула ему в лицо. Жереба встал на колени перед ней, обхватил руками ее голову, со стоном, мучительно прорычал что-то, затем подхватил двумя руками топор и обрушил его с размаху на голову Снежке. Она даже не взвизгнула, просто откинулась на бок. А Иван вспорол лезвием топора ее белое брюхо. Сразу хлынула темная кровь, он сунул в полость живота обе руки и тут же застонал от боли. Это хлынула в омертвевшие пальцы его собственная кровь. Через пару минут он вытащил свои дымящиеся на морозе от теплой крови руки, нагнулся, и вскоре кажущийся нестерпимо ярким огонек заплясал среди хвороста, набирая силу и мощь.

Андрей и Павел, чуть отогревшись и придя в себя, освободили меня от ноши и подтащили к огню. Они начали растирать мое лицо и руки снегом, тормошили меня и нещадно трясли. Получив возможность двигаться я немного сошел с ума и упорно пытался улечься прямо на костер, грозя разрушить хрупкое сооружение. Меня с трудом удалось удержать на дистанции, причем я сумел оттолкнуть Павла с Андреем, и лишь Жеребе удалось доброй зуботычиной остановить мой идиотский напор. Как ни странно, но рассудок мне вернула боль в обмороженных пальцах. Ломило их так, что хотелось взвыть в голос.

Пурга кончилась только после полуночи, и Жереба вздохнул с явным облегчением:

— Слава Богу, это еще не зимний буран. Тот если закрутит, то дня на три.

Костер мы поддерживали до пяти утра, экономно подбрасывая в него дровишки. Мы сумели даже натопить в котелке снега и, согрев его почти до кипятка, сварганили что-то вроде супа из медвежьего сердца. Хорошо, что Жереба предварительно его сварил. После горячей пищи я немного оттаял и изнутри, а главное, поверил, что доживу до рассвета.

51
{"b":"38180","o":1}