ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Потом начался процесс, показавшийся нам совсем уж непонятным. С помощью кочерги Пелагея расстелила по всему пышущему жаром полу печи толстый слой сена вперемешку с ржаной соломой. Затем накидала сверху еще какой-то своей лечебной травки, повернулась ко мне и решительно приказала:

— Раздевайся и лезь!

— Куда? — поразился я.

— Совсем глупой, что ли? — буквально вскипела она. — Полезай, говорю!

Для меня ее предложение казалось сплошной дикостью. Лезть туда, где только что полыхал огонь?! Это же невозможно! На всякий случай я посмотрел на Андрея. Того, похоже, эта ситуация просто смешила. А бабка поддала мне рогачом по заднице и еще решительней прикрикнула:

— Полгроба из задницы уже торчит, а он еще кочевряжится! Скидавай штаны.

Под насмешливым взглядом Лейтенанта пришлось заголяться и лезть под округлый свод печи. В последнюю секунду мне пришла в голову дурацкая мысль, что это напоминает сцену из сказки, где Баба-яга сует Ивана-дурака в печь.

Через какое-то мгновение мне уже было не до смеха. От жара у меня перехватило дыхание и затрещали волосы на голове. Вслед мне Пелагея кинула распаренный веник и прикрыла печь большой деревянной заслонкой.

Удивительное дело, прошли какие-то секунды, а я уже блаженствовал в этом пекле. Тело мгновенно покрылось обильным потом, от сена и бабкиных трав шел резкий, дурманящий запах. Жар равномерно давил на меня со всех сторон, и я, вдыхая раскаленный воздух, чувствовал, как он буквально прожигал мои легкие. Нашарив веник, я принялся нещадно хлестать им по мокрому от пота телу. Горнило печи заполнилось знакомым и родным ароматом березы, а значит, и настоящей бани. Брызги от веника шипели на каменной кладке свода, огненная волна прокатывалась от прикосновения веника к коже, фантастическая феерия сибирского рукотворного ада достигла своего предела. Когда я почувствовал, что еще немного, и я просто умру от разрыва сердца, лишь тогда я наддал пяткой в деревянную заслонку.

Мать Пелагея тотчас открыла ее, я шустро пополз назад и непременно грохнулся бы всем распаренным организмом на пол, если бы меня не подхватили Андрей и старуха. Весь мир качался у меня перед глазами, ноги подкашивались, но на ехидный вопрос лейтенанта: — Ну как там? — я хрипло выдавил бодрое: — Ништяк!

Ну, а банные процедуры продолжались. Бабка отвела меня к парившей бочке с водой, поставила в широкий ушат, заставила пригнуться и вылила на голову добрый ковшик той подозрительно мутной воды. Потом уже я узнал, что это так называемый «щелок», настоенная на золе вода. Щедро плеснув этого же таежного шампуня на жесткую сибирскую мочалку, старуха продрала меня ею до самых костей.

Процедура закончилась несколькими ковшиками горячей воды, щедро вылитой на мою несчастную голову Пелагеей. При этом она не удосужилась развести ее хоть немного холодной водой, и горячие волны, прокатывающиеся по моему телу, после каждой порции жидкого огня заставили меня невольно кричать.

— Но-но, раскричался как сокжой на гону! Вылазь! — скомандовала старуха, за руку выводя меня из ушата.

Несмотря на ее суровый вид, мне показалось, что голос Пелагеи уже источал благодушие.

Вытерев меня какой-то тряпкой, она велела мне надеть изрядно заношенные, все в дырах кальсоны и такую же рубаху. После этого заставила выпить отдающей горечью жидкости из того глиняного горшка с настойкой и загнала на печь, прикрыв огромной старой шубой, похоже, медвежьей, только сильно вытертой.

Жар, щедро накопленный внутри печи, горячая лежанка и эта шуба тут же выгнали из меня обильный пот, струящийся по всему телу, а особенно по лицу. Это вызвало особую радость у моего «личного врача».

— Потей-потей, всю хворобу из себя выгоняй! — одобрительно сказала она.

— Ну, а ты чего сидишь! — тут же напустилась она на Лейтенанта. — Скидавай портки и лезь в печь!

— Да я вроде не болею, — попробовал открутиться Андрей, но старуха была непреклонной.

— Лезь, а то с такими космами живо обовшивеешь.

Голова моя все так же кружилась, тело дышало каждой клеткой, казалось, оно вибрирует как струна от макушки до самых пяток. Я блаженствовал в полудреме, с улыбкой прислушиваясь, как теперь уже чертыхающийся Лейтенант изображал Иванушку- дурачка. Оживился я лишь когда в поле моего зрения появился красный как рак, с выпученными глазами, тяжело отдувающийся Андрей. Его тоже пошатывало, и Пелагея своей костлявой рукой проводила его до самой купели.

Под ворчливое брюзжание старухи и плеск воды я сморился совсем, словно медленно опустился в покачивающуюся колыбель ласкового сна.

ЖИТЬЕ — БЫТЬЕ

Проснулся я вечером, и сразу почувствовал себя здоровым человеком. Мать Пелагея, похоже, дело свое знала отлично.

— Юрка, — подал голос Лейтенант. — Все дрыхнешь? Что ночью-то делать будешь?

— Спать, — отозвался я, а потом свесил голову и задал вопрос, давно мучивший меня. — Когда дальше-то пойдем?

— Бабка говорит, дней через двадцать, не раньше. Окрепнуть тебе надо, а то опять скоро свалишься.

Я невольно присвистнул. Срок моего воссоединения с семьей отодвигался куда-то в район Нового года.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Андрей.

— Как будто только что родился, — бодро отозвался я.

— Конечно, после такого пекла. Теперь я знаю, что с нами черти в аду делать будут.

Вскоре я опять уснул и проснулся уже утром. Андрей стоял у окна и разглядывал что-то на улице. Услышав, как я зашебуршился на печи, он обернулся:

— Привет, пожарник! Бабка уже приходила, завтрак приготовила, да велела тебе снадобья пить. Я тут хлебнул твоей настойки — эх и бурдомага, аж скулы свело.

Пока мы завтракали, Андрей рассказывал про свои изыскания:

— Ковырнул я это окно, знаешь, что это такое? Слюда.

— Да ну!?

— Самая что ни на есть натуральная. Где-то рядом ее добывают, я по деревне прошелся — во всех домах такие окна. А соль видишь? — он ткнул пальцем в солонку. — Это не поваренная, а каменная, сам видел, как бабка ее в ступке толкла. Посмотрел я на их житье — все на одной Дашке держится. Мать еле ходит, этот придурок лошадью скачет по деревне. И вода, и дрова — все на ней…

«Что это его так немая волнует? — ехидно подумал я. — Сразу о правах женщин вспомнил, о тяжелом положении таежной рабыни Изауры».

— Кстати, у них там за домом второй колодец. А то я все думал, как это бабка позволила колодцем мирским пользоваться. Тебе не кажется, что вода здесь какая-то не очень хорошая? С каким-то привкусом странным?

— Вода как вода, — буркнул я. — Ты чай-то не заварил?

— Обижаешь, начальник. Я службу знаю.

К чаю он подал плошку с медом и туесок с кедровыми орехами.

— Пелагея расщедрилась. Жаловалась, что медведь в прошлом году все ульи разорил, мед теперь только старый остался, засахарился.

Потом он как-то помрачнел.

— Послушал я тут бабку. Безнадега у них ужасная. С каждым годом все хуже и хуже. Только огородом и держатся. Хотел несколько кедров срубить, чтобы солнца побольше на него попадало, Пелагея говорит — нельзя. Каждое дерево кто-то из их предков сажал. Вроде как душа его там обитает. Понял, какие обычаи?

После чая я хлебнул бабкиной микстуры и долго отплевывался. Похоже, что она настоялась до истинной кондиции и просто сводила судорогой скулы.

После завтрака Андрей явно заскучал. Помотавшись от стены к стене минут десять, он решительно оделся и вышел на улицу со словами:

— Пойду, может, помогу им чем.

Вернулся он быстро, чуточку смущенный, но с винтовкой в руках.

— Смотри что выдали! Настоящая трехлинейка. Патроны уже позеленели от старости, не знаю, сработают ли. Пойду на охоту, — он выглянул в окно. — О, вон бабка и одежду несет. Все-таки то, что им выгодно, они не считают мирским. Винтарь этот с тем самым мужиком сюда попал, как его, Зиминым. А пользовались они им охотно.

В дом, тяжело отдуваясь, вплыла мать Пелагея. В руках она тащила целый ворох одежды.

66
{"b":"38180","o":1}