ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Насчет таких деньжат и вызвали. Вызвали? Нет, что я горожу? В дома, обставленные в стиле «Куадро» или «Лучано», имеют честь просить.

От сознания собственной значимости я поднял одну ногу в начищенном ботинке и положил её на другую. Подумав, я ещё и сполз в своем гнездилище немного вперед. Думаю, поза получилась вальяжной. Праус для компенсации мог теперь подмигнуть и Цтибору.

— Кто вы? — спросил я.

Ломание, конечно, надоедало. Если они согласились встречаться, значит, и у них во мне есть нужда. Время-то шло.

— Вам название такой организации, как Интерпол, известно?

— На «Лучано» и «Квадро» у Интерпола денег нет, — сказал я. — Бывали мы в их конторах. Давайте кончать манерничанье. Кто вы?

Кажется, они опробовали меня всласть. Пора бы им и колоться.

— Агенты Специальной комиссии финансовых действий против отмывания денег. Если коротко, Спецкомиссии. Слышали?

— Жирнющие коты, мяукающие с крыш ведущих банков мира, — сказал я с плохо скрываемой завистью. — Набирать вас начали с июля восемьдесят девятого, когда совещание «Большой семерки» в Париже решило, что грязные деньги, золото и все, что ещё накопилось у партии Горбачева, вот-вот и их достанут.

— В точку, — квакнула челюсть на набалдашнике, приподняв и опустив всю голову с седой шевелюрой.

— Шлайн написал, чтобы я позвонил вам, — сказал я такую же банальность.

— Чего же так поздно? — спросил Цтибор.

— Спотыкался по пути.

— Вы и тут спотыкнулись, — сказала челюсть, опять приподняв и опустив седовласую голову.

— Что вы имеете в виду?

— Гостиницу, в которую вас занесло. В записке предписывалось другая, зло сказал Цтибор. — А вы куда попали?

— Куда?

— Куда все русское отребье завозят!

Подбородок на набалдашнике послужил точкой опоры для сокрушенного покачивания седой головой. Возможно, добряк Праус осудил резкость, ущемляющую мою этническую принадлежность. А возможно, сокрушался по поводу моих несомненно опрометчивых поступков в Праге, нынешних и будущих.

— Вчера, после вашего звонка, в нашем тихом переулке появился «Фиат», в котором парочка изображала совокупление, — сказал Цтибор.

Бервида пенял справедливо. Я бы мог догадаться, болван, о причине стерильного беззвучия вокруг его голоса в телефоне и тишины, оставшейся потом, когда он разъединился. Нас грубовато, с техническими накладками прослушивали, и достаточно долго, чтобы засечь этот телефонный номер. И вычислить адрес виллы. В моей гостинице стояла станция перехвата.

Орелик в джинсовой куртке с мерлушковым воротником и девица оттерли меня от лифта, чтобы поспеть к своей телефонной станции где-то в гостинице. Они, конечно, получили упреждающий сигнал насчет моей личности, может, и фото пришло по факсу или электронной почте. А поскольку я отдался на волю водителю автобуса добровольно, гадать о том, случайно или специально он привез меня в российскую общагу, теперь поздно.

Техническую подготовку «Фиата» к ночной слежке я видел. Но кто мог подумать, что это из-за меня?

Ай да Милик, ай да сукин сын, тихоня! Ай да Виктор Иванович, тоже сукин сын и классик контрразведки одновременно…

— Мы поняли, что контакт с вами перехватили, — сказал Цтибор. — Мы верно рассчитали, что в «Фиате» профессионалы и назначенное место встречи у бензоколонки они воспримут как кодовое, то есть предположат, что реальная встреча — в другом месте и в другое время… Все сошлось. Вместо «Фиата» с ночи появился «Фольксваген Пассат». Пустой, конечно. А когда мы выпустили из нашего гаража свой «Ауди», в «фольксе» тут же появился водитель и увязался за ним…

— У вас есть люди, — сказал я виновато. — Вам легче.

— Праус таскал его по всей Праге и увел до Колина.

Старикашка, перегнувшись вперед, уравновесил головой свой зад, приподнял его над диваном, затем выпрямился и потянулся, раскинув руки. Палка осталась возле дивана.

— Ладно, джентльмены, — сказал он. — Бросим это. В моем возрасте мало спят.

— Этот карбюраторный «Опель Аскона» вечно барахлит, на нем невозможно ездить, дергает на холоде, — попрекнул его Цтибор. — Подвести может.

— Но мы сбросили с хвоста «фолькс»! А про «Опель Аскону» они не знают.

— Спасибо, — сказал я. — Действительно спасибо.

Оба уставились на меня. Я испортил им маленький скандал. Чтобы поправить обстановку, я спросил:

— Кто эта парочка и что это за гостиница?

— Он нас спрашивает! — сказал про меня в третьем лице Праус. Пререкания удалось предотвратить. Они принимали меня в компанию.

— Джинсовый ковбой — нечто вроде диспетчера в Праге у каких-то то ли краснодарцев, то ли ставропольцев. Немного наркотики, немного проституция, немного рэкет среди работающих тут русских… Зимой гостиница пустует. Летом у него забот выше головы. В сущности, он там управляющий. Здание приватизировано на подставное лицо, — объяснил Цтибор.

— Полноватенькая — его жена? — спросил я.

— Нет, скорее, воробушек, — ответил Цтибор. И осекся.

Тягостное молчание затягивалось. Я не ловил Бервиду. Он сам вляпался.

В словаре Лэнгли «воробушек» — эквивалент «ласточки» на жаргоне Лубянки. Термины означают совратительницу, подсунутую нужному человеку на предмет последующего шантажа. Жаргон прилипает к подкорке, как пластырь. По нему судят о корпоративной принадлежности.

— Да ладно, — сказал я. — Забудем! Давайте наконец поговорим о Шлайне… Где он?

Я прозрел свое будущее, увидев великолепно обставленную, уютную, расчетливо встроенную в состоятельный пражский пригород «пивницу», которую немец Праус Камерон купил на имя чеха Цтибора Бервиды, чтобы не переплачивать налогов. Предприятие приобреталось в кредит, который предполагалось возвратить полностью. Бервида вступал в долю. Он прилично заработал в Чечне.

Вот бы такую на Рублевском шоссе!

В моей измученной душе возрождались не только идеалы. В ней прорастали мечты.

Заведение, в которое мы перенесли совещание, называлось, кто бы мог поверить, «У Кехера» — в честь национального героя, вошедшего в шпионские энциклопедические скрижали. На Рублевском шоссе что-нибудь подобное, вроде «У Абеля», могло, я предполагал, и отпугнуть клиентуру, в особенности крутую. Понадобится, конечно, переговорить с пиарщиками…

Цтибор Бервида прояснил дело со Шлайном.

Ефим слишком близко подобрался к некоему логову в горной Чечне, куда спецслужбы, сдерживаемые либо Москвой, либо командованием на месте, не суются. Внешнюю охрану объекта, условно обозначаемого как «Гора», ведут боевые группы, старшими в которых, по-чеченски «беширами», назначаются курсанты, прошедшие специальный инструктаж у таких, как Бервида.

Цтибор сказал, что шесть месяцев служил на Кавказе инструктором по борьбе с горными егерями или, по российскому, спецназом, и, конечно, не по линии Спецкомиссии. Я сделал вид, что поверил рассказу о том, как он испросил у начальства неоплачиваемый отпуск и через контакт в гостинице, управляемой джинсовым ковбоем, исключительно по собственной инициативе вышел в Тбилиси на представителя чеченца, которого называют Хаджи-Хизир. Контракт Бервиды оплатили вперед через московский банк — из таких, которые возникают и исчезают в Москве, Краснодаре, Ставрополе или Махачкале по мере надобности…

Ефим, вооруженный аппаратурой для видео — и аудиослежения, напоролся на патрульную группу Цтибора за два дня до истечения у того контрактного срока. Бервида не стал распространяться насчет своих разговоров с пленным, которым занялись внутри Горы непосредственно чеченцы, но записку перед этим у Шлайна взял — для передачи Бэзилу Шемякину. Парочка в «Москвиче», встречавшая меня в Шереметьево из тихоокеанского отпуска, — служащие (Бервида так и сказал: «служащие») Спецкомиссии. Коллеги помогли своему, как говорится, однокашнику выполнить просьбу попавшего в беду интеллигентного человека.

Ефим Шлайн, бесспорно, может считаться интеллигентом, подтвердил я.

Я, разумеется, чту правило «без надобности не ври». Оно, вне сомнения, незыблемо между людьми нашей профессии, поскольку выявление дезинформации одна из её составных частей. Никому не нужен мартышкин труд. Но и у надобности тоже есть мера. Если её не соблюдать, случается, что лгут слишком много или слишком мало. Я и сказал Бервиде, что он наврал мне явно мало.

46
{"b":"40669","o":1}