ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

5. Петр Цакаев

6. Шепа Исмаилов

7. Ив Пиккель

8. Заира Тумгоева.

Один, определенно, француз. Дама — видимо, жена кого-то из кавказцев, обвешанная ювелирными изделиями, слишком полная или слишком тощая, разодетая из парижских бутиков и с высокой укладкой на затылке, нечто помпезное, вроде супруги члена политбюро, в стиле его служебного письменного стола… Я содрогнулся, представив леди в футболке с люрексом и клетчатых шортах поверх венозных икр над белыми носочками.

Я вытащил швейцарский карманный нож и, вырезав из ленты список, спрятал его в щель за подкладкой бумажника.

Слим позвонил из гостиничного холла:

— Я приехал, Базиль.

— Поднимись, Слим, ко мне.

В пончо из верблюжьей шерсти, скуфейке на затылке, сорочке без галстука, застегнутой наглухо, и оливковых штанах, наползавших на коричневые ботинки он представлял собой идеальный экземпляр, в котором я срочно нуждался.

— Садись, пожалуйста, Слим, — сказал я. — Хочешь что-нибудь попить?

Хитрец сообразил, что я заискиваю. Он сел на краешек кресла и безучастно уставился в угол, где выписанная зеленой масляной краской стрела указывала направление на Мекку, если постояльцу «Гостиницы на улице России» захочется сотворить намаз.

Я положил перед ним на столик магнитофон с присосками. Он понял, конечно, и сказал:

— Это харам. Я не одену.

— Только один раз, — сказал я.

— Смотри-ка, ты слышал про харам. Ты знаешь, что это?

— Запрет для мусульманина… Харам для тебя, не для меня. А заплачу я. Значит, для тебя это деньги, а не харам.

Он больше не смотрел на зеленую стрелу в углу. Покачал слегка головой и побулькал, глядя мне в глаза.

— Зачем это тебе?

— Это мужская игра, Слим, — сказал я серьезно. — Сугубо. Такая кончается смертью одного из партнеров. Ты будешь рисковать, когда оденешь эту штуку…

Он опять помолчал.

— Так как, Слим?

Теперь он должен был бы согласиться. Не сразу, но согласиться. Иначе выйдет, что он испугался. Мы все-таки оба отслужили в армии.

Я позвонил вниз и попросил принести чаю.

Слим думал. Думал и я о том, что если бы вера механически спасала человека, в спасении своей души не было бы его заслуги. Верующий ещё не святой, как и всякий солдат ещё не герой. Блаженство, говорил отец Афанасий Куги-Куги, потому и блаженство, что мы выбираем его добровольно. Навязанное не отличатся от адской муки…

Слим выбирал между блаженством, которое я навязывал, и муками, мусульманскими, конечно.

Я решил поддать соблазна и, вытащив из кармана пиджака банковскую пачку в десять тысяч долларов, надорвал облатку. Отсчитал пять бумажек по сто и положил на столик.

— Один день работы, Слим, — сказал я. — Всего один. Мужской работы. Для семьи.

Он обнажил коричневые беззубые десны, то есть улыбнулся, и сказал:

— Иктисаб.

Я что-то помнил про это слово из лекций, читанных нам в алжирских учебных лагерях, но как-то смутно. Из-за плохой памяти не хотелось проигрывать по мелочам. Стало досадно, и я спросил:

— Что это?

— Мирских благ приобретаем лишь столько, сколько нужно для себя и близких. Это называется «иктисаб». Пророк Мухаммед, да благославит его Аллах и приветствует, подавал пример. Добытое ремеслом и торговлей чище государственного жалованья с избытком…

Слим вступал со мной в сговор. Вот что это значило. Я сказал ему тихо:

— Эти деньги от меня, не от государства. От меня, Слим, клянусь своим Богом…

— Ну ладно, — сказал он. — Воздержание тоже грех…

Я вспомнил слышанное в Алжире и добавил:

— Таваккул?

Кажется, если я не ошибся, это означало отказ обеспечивать себя за счет милостыни от Аллаха. Зарабатывающий благочестивее…

Слим долго булькал и сказал:

— Смотри-ка, ты знаешь, что такое «таваккул»!

Встал и принялся стягивать через голову верблюжье пончо.

Я приклеил ему под сорочкой магнитофон и объяснил, какую кнопку вдавить, как бы почесавшись, чтобы запись шла только под звук голосов. Потом взял пятьсот долларов, протянул Слиму и попросил пересчитать банкноты.

«Раймон Вэйл» показывали девять с четырьмя минутами.

2

Стиль езды старого Слима, если он просыпался, походил на гоночный по «Формуле один», и в десять часов, когда я набирал на «Эриксоне» номер телефона Ваэля эль-Бехи, мы проезжали указатель поворота на Хаммамет, то есть находились на полпути между Тунисом и Сусом. Ваэль ждал возле аппарата, потому что ответил после первого же сигнала и на французском:

— Гольф-клуб. Добрый день. Слушаю вас.

— Риан говорит. Через час. Где?

Он ответил без паузы:

— На въезде за воротами увидите белый электрический гольф-кар. Я буду за рулем. Вы на своем авто или на такси?

— На такси.

— Послушайте внимательно, Риан… У ворот расплатитесь и отправьте водителя назад. Когда он уедет, я подойду.

— Таксист из моей команды.

Я скосил взгляд на Слима. Он кивнул.

— Вы не говорили про команду.

— А я не слышал от вас про совещание в пять сорок пять утра по поводу моего визита… Хватить болтать! У вас свой народ, у меня свой, отдельно… Общая у нас только тема для разговора…

Ваэль эль-Бехи молчал. Размышлял он, видимо, не слишком быстро. Возможно, мысленно прикидывал, кто из своих предал, рассказав об утренней сходке. Не найдет, конечно, и предположит, что у меня есть «крот» — может быть, в ораве русских гольферов, которых он обслуживает. Или засланный агент сидит в гольф-клубе, и я хорошо обо всем информирован. А если продолжит размышления в заданном мною направлении, придет к выводу, что меня действительно интересует союз с ним для принятия каких-то мер ради спасения собственной шкуры и заодно остальных, кто побывал в Чечне по найму вместе с Бервидой; поскольку Бервида захватил в плен, как говорится, не того человека, то теперь убирают свидетелей… Ну, и так далее и тому подобное. Другими словами, ни до чего толком не додумается. Таким он мне и нужен.

— До назначенного, — сказал я, не дождавшись ответа, и разъединился.

Поглядывая на оливковые рощи, разведенные, если верить путеводителю, финикийцами за девятьсот лет до рождения Христа, я размышлял о том, как поменялась в моем представлении обстановка. Засада или ловушка меня, конечно, не ждали. Наоборот, это я, попав в Тунис, сделался передвижной ловушкой для всех, с кем соприкасался по кавказскому делу Шлайна. Соприкоснувшись, каждый оказывается меченым чем-то, чем меня густо замазал в Праге Праус Камерон. Его десять тысяч долларов, таким образом, я мог тратить без зазрения совести. Разумеется, оставляя себе пятьдесят процентов комиссионных с каждого платежа. Не Бог весть какой заработок, но ведь за вызволение Ефима я определенно не получу ни копейки.

Однажды, кажется, года четыре назад, выдавая мне жалкие казенные на расходы, естественно, по его мнению, в избытке, Шлайн изрек:

— Деньги — это не более чем квитанции на получение с общественных складов поддельного счастья…

Подобных марксистских иллюзий у него пруд пруди. И если я вспомнил одну, значит, заскучал и по остальным. Приходилось сознаваться себе в этом, увы!

Во всякой операции прежде всего — главная цель. В этой — свобода Ефима, а не деньги. Впервые в жизни — не деньги.

Ужаснувшись, я повторил это несколько раз, чтобы проникнуться серьезностью своей абсурдной, с точки здравого смысла, затеи, и вернулся к действительности, только когда Слим перекатил «Пежо 406» через асфальтовый порог-гаситель скорости в помпезных воротах «Гольф-клуба Эль-Кантауи». Белый электрокар ждал где положено, и так, что вся троица на его кукольных сиденьях смотрелась с затылков. Нас они видели в зеркало заднего вида.

Слим нагловато съехал с асфальта на травянистую лужайку, прокатился двадцать метров до электрокара и ткнул его передним бампером. Повозка для кожаных мешков с клюшками, напитков и прислуги дернулась так, что головы пассажиров мотнулись, и они разом повернули их в нашу строну. Ни одного очкарика.

57
{"b":"40669","o":1}