ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Оповещение о новых правилах одиннадцати банков по открытию счетов следует передать Севастьянову, — сказал Хабаев. — Видимо, придется переделывать документы по некоторым фирмам… Вообще, следует максимально ускорить работу его группы. Полагаю, что настало время перевозить их сюда. Всех тридцать восемь человек плюс самого Севастьянова.

— Значит, будут работать в Горе? — спросил Хаджи-Хизир.

— А я думал, что передача тебе моих мыслей на расстоянии сработала… Как ты это назвал однажды, Хаджи-Хизир?

— Рабита, хозяин. А вы мой муршид.

— Тогда вопрос решен. Подготовьте помещение, мебель, поставьте на питание… Базы данных, условия перевода денег на банковский счет и формулу налогообложения для каждой квази-фирмы держать на отдельной дискете с собственным кодом. После этого начнем оперативно размещать деньги. К июню должны закончить.

— Как раз дождемся в Москве пену от кислых долларов, которые уйдут Желякову, — сказал Хаджи-Хизир.

— Пену? — спросил Хабаев. И рассмеялся.

Он не стал расписывать допуск к шифрограмме по именам. Кивнул шифровальщику, который, оставив завтрак, подошел и забрал пластиковую папку с розовым листком. Листки жгли над отверстием в биотуалете.

Длинный Макшерип Тумгоев выпрямился, пройдя под притолокой стальной двери шифровальной.

— Салям алейкум, хозяин, — сказал он, глядя на Бисултанова.

— Алейкум, — отозвался Хабаев. — Мой приказ: пленного моссадовца сдать надежному проводнику на том же месте, где его взяли… Пусть прорывается через внешние охранные посты тем же путем, каким пришел. Это понятно? Пусть прорываются, но все же уйдут. У тебя, Макшерип, найдется такой проводник?

— Он уже есть, хозяин, — сказал Хаджи-Хизир. — Зовут Пайзулла Нагоев. Он этого… ну, моссадовца, что ли… и приводил.

— Как привел, так и выведет. Договорились, — сказал Хабаев. — Ты, Хаджи-Хизир, передашь контакт с ним Макшерипу. Макшерип отвечает за операцию по освобождению.

Глава одиннадцатая

Время быть и время иметь

1

В прошлом Ефим Шлайн несколько раз пытался смоделировать последние минуты своей земной жизни — правда, это происходило, когда повод для скорбных раздумий вообще-то испарялся. Теперь, когда счет этим минутам по убывающей приближался к нулю, предыдущие тридцать лет существования, упакованного секретными инструкциями, казались потусторонним, вывернутым наизнанку миром, из которого, по пути в расход, его и вывели к реальной и сладкой действительности. К скрипу буковых или каких-то других деревьев под ветром. К синичкам, попискиванье которых он слышал. К журчанию протоки. К людям, хрустевшим сапогами на снегу, хотя в данный момент Ефим не мог с уверенностью сказать, сколько их возле него и заслуживают ли они человеческого звания. Сквозь неплотную материю отдававшего псиной колпака, который ему нахлобучили до плеч, Ефим разглядел красную полоску рассвета и чувствовал свежесть морозного утра. Ничтожнейшие обрывки прекрасной жизни, которую он только что открыл, не стоили самых великолепных конторских триумфов…

И он буркнул представителю суетного человечества, толкавшего его время от времени в спину, вероятно, стволом автомата:

— За удовольствие от пейзажа только смерть и по карману…

Направление к праотцам задавали легкими тычками сверху и сбоку. Видимо, конвойный возвышался над ним на голову, а то и больше. Запястья были схвачены наручниками, а не проволокой или бечевкой, и это заставляло предполагать, что расстреливать (или обезглавливать?) его будут с развязанными руками. Ефим размышлял: просить или нет, чтобы сняли колпак?

Ах, как хороша, оказывается, воля даже под вонючей нахлобучкой!

Он вспомнил… Все, что ты видишь в этом мире, все, что есть в этом мире, все это — чтобы поставить перед выбором и испытать. Бабушкина мудрость…

Грешить ни на кого не приходилось. Происшедшее с ним и то, как кончается жизнь, — его добровольный выбор и его испытание. Ну а результат выбора? Результат получался мелковатым. Некогда собирался кому-то и что-то доказать на этой службе… Или привиделась большая цель? Красивая, переливающаяся цветами радуги птица, свившая гнездо на вершине высокого дерева… И он, Ефим Шлайн, был из тех, кто становились друг другу на плечи, покуда им не удалось взгромоздиться на высоту гнезда, чтобы дотянуться до удивительного создания. Однако на подъем ушло слишком много времени, и стоявшие ближе к земле в конце концов потеряли терпение, дернулись. Живая лестница рухнула.

Рабби Бешт. Его притча. Другого пророка бабушка не признавала…

— Стоять! — скомандовал конвойный и спросил: — Мерзнете?

Он поднял колпак, и Ефим Шлайн зажмурился от яркого света. А когда пообвык, увидел нависшую над собой рыжеватую проволочную бороду с седой окантовкой, рысьи глаза, разделенные высокой переносицей, тонкий, слегка свернутый вправо нос и скулы в кавернах. Видимо, медная растительность прикрывала последствия какой-то болезни, скорее всего, фурункулеза и на остальной части лица. Кто его знает… Брови скрывались под вязаной шапчонкой с адидасовской маркировкой.

Рассматривать собственного палача приходилось, задирая подбородок. Вызвавшийся казнить сходил за игрока элитной баскетбольной команды. Брезентовый «бюстгальтер» с гнездами для автоматных рожков высовывался между отворотами затертой дубленки на уровне шлайновской головы.

После захватившего его три недели назад чеха, назвавшегося взводным внешней охраны Цтибором Бервидой, и стершихся в памяти двух моджахедов под его командой, бородатый первым показался в этом потайном месте с открытым лицом. Причин скрываться, видимо, не оставалось…

Ефим взглянул на коротковатый штурмовой АКС-74 под мышкой длинного и подумал, что из такой игрушки убивать, наверное, приходиться долго. Сабли, положенной для усекновения головы кафира, у палача не было. И вообще спектакля не предвиделось. Они стояли на лесистом склоне вдвоем.

Длинный пошарил в кармане дубленки, вытащил по очереди «лимонку» и четыре батарейки «самсунг», уронил гранату обратно в карман, а батарейки протянул Ефиму. Они перекатывались на широченной ладони и, стукаясь, издавали звук, напоминавший слабые щелчки бильярдных шаров.

— Для возобновления обогрева роскошного комбинезона, — сказал он. — Не отнял классную одежку только потому, что размер не подходит… Батарейки свежие.

Он впихнул их в нагрудный карман шлайновского комбинезона.

На дневном свету Ефим Шлайн разглядел, во что превратили его экипировку и его самого проведенные в подземном каземате дни. Грязная оболочка на немытом грязном расчесанном теле.

— У меня руки не свободны, — ответил Ефим Шлайн.

— Сейчас освободят…

Длинный поддернул на плече автоматный ремень, поправил ствол вертикально к земле и, втянув верхнюю губу под нижнюю, тихонько присвистнул. Наверное, по-птичьему. С заснеженного косогора, пестревшего красными ягодами шиповника, из-за молодого дубняка раздался ответный сигнал вроде вороньего карканья.

— Прощайте, уважаемый, — сказал верзила. И, усмехнувшись, добавил: Кто любит еврея, любит и Бога, ведь в каждом из вас есть его частичка… Привет Моссаду…

Верзила развернулся и ушел навстречу солнцу, превратившись в черный силуэт с просветом между кривоватыми ногами, походившим на ромб. Зайдя за поросли облепихи, он оглянулся и, не улыбнувшись, мрачновато кивнул то ли на прощание, то ли с угрозой.

Господи, подо льдом у ног Ефима журчал родник.

Наверное, из-за шума воды Шлайн и не расслышал, как со спины подошел некто и, взяв за запястья, открыл стандартным ключом наручники.

— С выходом на свободу, — сказал Хаким Арсамаков. — Идти сможете?

Никакой радости или хотя бы душевного облегчения возвращенная жизнь Ефиму не доставляла. Он до конца и полностью вдруг ощутил свое поражение, окончательное поражение, полную неудачу и собственную обреченность. С этой самой минуты, когда казнь отменили… Хотелось бросить все и действительно исчезнуть раз и навсегда. Попросить у Хакима пистолет и застрелиться. Совсем не потому, что потерпел личный провал. С этим-то можно примириться, пока другие ещё бьются. Он, Ефим Шлайн, вообще оказался на проигравшей стороне. Бесповоротно проигравшей. И поэтому лично он стоил дешевле баланды, полагающейся пленному, дешевле пули, пороха, гильзы, износа ствола, дешевле усилия поднять оружие. Дали пинка под зад… Он — сброд, выпущенный побираться у обочины дороги, по которой маршируют победители. Стройными рядами. С горским аналогом песни «Ты ждешь, Лизавета, от мужа привета!»

69
{"b":"40669","o":1}
ЛитМир: бестселлеры месяца
100 рассказов из истории медицины
Секретарь для эгоиста
Под итальянским солнцем
Ешь правильно, беги быстро. Правила жизни сверхмарафонца
Награда для генерала. Книга первая: шепот ветра
Память и ее развитие
Rotten. Вход воспрещен. Культовая биография фронтмена Sex Pistols Джонни Лайдона
Пережить развод. Универсальные правила
Искажающие реальность 4