ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Разумеется, она поведала о победе Усману. Он рассмеялся и сказал: «Наверное, теперь перейдешь к боксу, штанге и реслингу? Двинуть правой снизу в челюсть парню, который пригласил тебя на танец… Или проломить ограду прохожим, заглядевшимся на тебя… Неплохая идея!»

— В словах мне послышалось столько иронии, — сказала Ляззат. — Отец выглядел таким самоуверенным, сильным, недосягаемым судьей, в своей форме, небрежно и ловко пригнанной… Коренастый, широкоплечий, даже его пивное чрево казалось к месту… Мне вдруг ужасно захотелось сравняться с ним силой, тоже быть самоуверенной, невозмутимой, бесстрашной, ироничной… Он не видел во мне личность. Он хотел заботиться обо мне, но никому не позволял заботиться о себе и не пожелает, чтобы о нем заботились в будущем… Это его бы унизило, конечно! А мои победы, это чужие победы… Неинтересно и смешно!

— И тогда? — осторожно подтолкнул я Ляззат.

— И тогда… и тогда… Я стала орать на него. Первый раз в жизни… В семье вообще не повышали голоса, а орать… Непристойность, конечно. Наверное, во мне другая есть кровь, дурная, не здешняя… Я — бешеная иногда. Я сказала Усману, что мечтала, как он будет сам заниматься со мной боевыми искусствами, как много покажет и многому научит! А вместо этого я, его дочь, унижалась, чтобы зачислили на курсы, где тренеры ему в подметки не годились, да ещё приставали! Я много чего наорала… Что он занят только карьерой, что думает лишь о себе, что семья для него — место, куда приносить зарплату, а на остальное наплевать, что я для него ничего не значу и он меня в упор не видит. Что даже его женитьба и все заботы о младших — от самомнения…

— Ты жалеешь об этом? — спросил я.

— Да, теперь поняла, что так… Когда его нет… когда его убили… После моей истерики он ходил сам не свой. Словно виноватый перед нами всеми. Словно он нас всех обидел. Он сильный и могущественный, он, кого боятся бандиты, нас, своих обидел… Вот так вот, спустя восемь лет только начинаешь жалеть о том, что сотворила… Я беспощадно мучила его, даже на юрфак ушла с общежитием назло, чтобы не жить дома, а он так ничего и не сказал, думал — это ему по заслугам, слишком совестливый…

— Но ведь не скрытный?

Ляззат посмотрела на меня в упор.

— Нет, в делах нет, не скрытный. И много помогал, когда после университета я распределилась в органы… В особенности он помогал после своего увольнения, когда ему приклеили «голубое»… Он мучился из-за того, что не может кормить семью и деньги приношу домой я, что его так опозорили… Он разволновался всерьез, когда получил сигнал о твоем появлении. Я-то видела… Для него было бы катастрофой лишиться всякой связи с органами… А Москва и Астана гоняли его, словно последний шар в бильярдной игре между собой с дешевой ставкой.

— И пришла выяснить, кто кинул шар через борт, чтобы кончить игру никак? И не я ли тот кий, которым, поддев, вышвырнули его со стола? Не я ли причина смерти?

— Вначале я думала так… От злости. Недолго.

— А теперь что думаешь?

— Кроме ограбления возле «Детского мира», на тебя повесят и убийство Усмана.

— И взрыв в ресторане тогда уж?

— Могут, — сказала она уверенно. — Ты, наверное, и не предполагаешь, в какое дерьмо влетают здесь иностранцы…

— Давай разберемся, — сказал я.

— Допьем бутылку, проспимся, а потом разберемся. Я смертельно хочу спать. У меня вторые сутки в суете… Да ещё выпили. Не знала, какая это тяжесть такая выпивка. Не возражаешь, если лягу в постель? Двойная, места хватит. Хорошо? — спросила она. Понюхала рукав пижамы и буркнула: — Каким порошком тебе стирают за границей?

2

Я бы сам поспал. Может, обыскать её сумку и шубку?

По дороге в ванную я прощупал лисий мех. В кожаном кармане, врезанном за шелковой подкладкой, подумать только — с маркой «Нина Риччи», и подвешенном на кнопках у правой подмышки, гнездился ПСМ или в расшифровке «пистолет самозарядный малогабаритный». Ловчее, значит, для Ляззат выхватывать левой? Игрушка калибра 5,45 на восемь патронов, с начальной скоростью пули, если я точно помнил, 280 метров в секунду и весом четыреста шестьдесят граммов. Задумывался как табельное оружие, если я опять же точно помнил, для офицеров НКВД, из тех, кто не расстреливал. Из ПСМ пришлось бы напрягаться. Производительней прибить пресс-папье или зарезать канцелярскими ножницами…

Пушечка не была даже на предохранительном взводе. Доставай и за работу? С этим она шла?

По этой причине я залез и в замшевую сумочку, хотя поначалу не собирался. Она пользовалась духами «Ля нюи» фирмы «Пако Рабанн». Откуда такие роскоши у низкооплачиваемых сотрудников криминальной полиции? Да ещё шубка… Удостоверения или другого служебного документа не обнаружил. Самозванка?

— Ладно, охладись, — приказал я себе. — Еще не рассвело. Отдыхай.

Отдохнуть я решил на балконе. В номере застоялась духота. Дочь Усмана, заснув, разметалась, одеяло с застиранным пододеяльником съехало. Моей пижамы, под которой на ней ничего не было, хватило бы на таких двоих. Так что опять было на что посмотреть.

Я накрыл девушку и вышел на морозный воздух, оставив балконную дверь приоткрытой. Неизвестно по какой причине внизу, на бульваре, в ветвях корявых ясеней зажгли лампочки расцвечивания. Зеленые, сиреневые, фиолетовые, багровые проблесковые гирлянды раскачивались и, мне показалось, пискляво наигрывали какие-то мелодии. Ветерок растрепывал беловатые хвосты выхлопов, тянувшиеся от двух «Жигулей» под деревьями у кромки тротуара. Кто-то грелся холодной ночью, включив двигатели.

Пришлось притормозить полупьяную паранойю: ну, зачем меня пасти двум машинам? Не по Сеньке шапка…

Но все-таки я принялся за «домашнюю работу», которую лучше было бы сделать немедленно. И начал с чужой. Тех, кто, возможно, и согревался запущенными двигателями все-таки из-за меня.

Всякий охотник за другими охотниками, прежде всего, выясняет особенности дичи, а именно: как объект реагирует на такие-то и такие-то обстоятельства, подстроенные или возникшие, и психологически, и технически. Другими словами: что у него за повадка и насколько кишка тонка? Наивно верить, что Бог создает людей равными или, тем более, одинаковыми. Всякая тварь Божья уникальна, а шпионы, назовем уж их так, уникальнейшие. В их популяции подвидов, видов и отрядов нет. Они индивидуальны и экзотичны. Внутренне. Внешне они затерты и типичны. Их подлинные отпечатки пальцев — с другой стороны кожных покровов.

Но два момента внешне присущи действиям всех.

Во-первых, все без исключения проделывают начальную часть работы из подполья, тайно, скрытно. Скажем, это — подготовка кражи или убийства человека, либо уничтожения или взлома информации. Если перехват злоумышленника предпринять на этой стадии, обвинение предъявить невозможно. Преступление не совершено. Не совершенным оно может оставаться, если информация украдена, но её утечка организована толково и неординарно. О ней не знают, хотя она происходит. Только когда об этом становится известно, только когда крадут или убирают человека, погоня срывается незамедлительно. До этого же — ждут, подстерегают, наблюдают. Это во-вторых.

Происходящее вокруг меня с этими двумя моментами не увязывалось. Я не то, чтобы что-то или кого-то выкрал, я вообще ничего не предпринимал. Приехал, поселился, ел и пил. Ну, только-только встретился с наводчиками. Не больше. А мне прицепили на хвост «сладкую парочку», через несколько часов убили танцовщицу и Усмана. Если первую меру ещё можно рассматривать как превентивную, найти ей объяснение, то вторая — явно абсурдная… Зачем?

Линия не выстраивалась совершенно… Ну, допустим, Шлайн делает меня тезкой, чтобы обозначить местным. Местные, не скрываясь особо, цепляют мне хвост, который я обрываю… И — конец здравому смыслу. Убивают Усмана, хотя прибыльнее понаблюдать за нами или, во всяком случае, если уж не терпится, попытаться перевербовать или, на крайний случай, прижать его и допросить, или вывести из игры без физического устранения. То же и с танцовщицей. Мочат, именно мочат грубыми, вызывающими недоумение способами. И, если Усман и танцовщица — люди Шлайна, что же, не боятся ответных мер из России?

21
{"b":"40670","o":1}