ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Скучаю… Когда встреча с князем?

— Это Тонг устраивает.

Библиотека, расположенная в этом же бараке, в торце, оборудована рядом с умывальной и пропахла сырой тряпкой. Подшивки газет свалены штабелем на металлическом столе вроде верстака под портретом Сун Кха. Лицо вождя Шанского государства не разобрать, но дикий глаз белого стройного скакуна, вздыбившегося, вырывая поводья из рук присевшего от восторга князя, сделан в фокусе. Видно, фотограф, угождая вождю, целил специально. Переворачиваю одну сырую подшивку за другой, легко расползающиеся на куски листы плохой бумаги испещрены бирманскими «бульбочками», но даты указаны и по-английски.

Прехватываю снова пристальный взгляд Та Бунпонга. Азия прагматична. Он напрашивается на прямой вопрос: в чем дело? В принципе, ему давно не трудно догадаться — в чем.

— Та, ты хочешь помочь мне?

— Если приглашаете.

Вот эта подшивка! Предпоследняя из всех. За октябрь прошлого года. Следующая идет ноябрьская, а декабрьская отсутствует.

Та Бунпонг говорил о трех месяцах тому назад… Начинаю с сентябрьской. Примечаю, что фотографии печатаются только на первой полосе, поэтому перекидываю расползающиеся под рукой номера, не листая, один за другим. Делегация каких-то азиатцев с вождем… Делегация ещё каких-то азиатцев с вождем… Вождь отвечает на вопросы какого-то журналиста, судя по обложке, специально засунутого им в карман пиджака журнала, «Плейбоя»… Еще вождь с европейцем… Вождь с ансамблем песни и пляски неведомого освободительного движения…

Я узнал его. Вождь и он, Первый. Здесь — Первый и Второй для меня в Казахстане. Расселись в топорных креслах, под флагом Шанского государства.

Господи, помолился я, помоги мне выбраться отсюда. Теперь уж я Тебе точно отработаю, если оставишь живым хотя бы до Франкфурта.

Взяв следующую подшивку, за октябрь, я тихо сказал:

— Приглашаю, Та Бунпонг.

— Сколько вы можете заплатить?

— Я не сказал еще, что делать.

— Я знаю…

— Каким это образом?

Хмонг соединил пальцы ладоней, поднял на уровень груди и мягко ткнул ими в мою сторону. Он принимал обязательство, не желая обсуждать остальное. Он согласен на вербовку, согласен получать, сколько я, как говорится, отстегну, если вообще расщедрюсь, и выполнять любую работу.

Это тяжелейшие условия для работодателя. Ничтожная невнимательность к моральной оценке его услуг, случайная некорректность, и Та Бунпонг вправе предать меня. Шпионские вербовки в Индокитае специфичны. Присяга считается унижением: агенту предлагается подтвердить, что он сохранит верность, будто сомневаются в нем заранее. Оговоренное денежное вознаграждение — тоже: а если этой суммы не хватит, скажем, на похороны его высокочтимого отца, ответственность за достойную отправку которого к предкам вы тоже как бы берете на себя?

Классический прецедент, на котором базируются отношения между оператором и агентом в Юго-Восточной Азии, в Европе вызвал бы недоумение. Однажды в Пномпене не отличавшийся в боевых разборках и потому испытывавший угрызения совести слуга бросился в горевший дом хозяина. Видимого смысла в этом не было. Добро практически погибло, дом сразу обрушился. Когда пепелище остыло, хозяин вспорол обуглившийся живот слуги. В желудке лежал передававшийся из поколения в поколение серебряный амулет семьи, который неминуемо бы расплавился, не проглоти его прислужник…

Англичане первыми из белых разобрались в желтой душе. Агентов Интеллидженс сервис, перебежавших на сторону японцев в Индокитае во время второй мировой войны, трудно припомнить. А ведь исход её не сразу стал ясен.

Может быть, когда-нибудь я прочту на Алексеевских информационных курсах несколько лекций по теме «Теория и практика этики шпионажа и контршпионажа в странах Индокитая». И, может быть, когда-нибудь вербовка Та Бунпонга станет центральным примером для разборки в моем мастер-классе. А пока, сняв октябрьскую подшивку с сентябрьской и открыв нужный номер, я сказал ему:

— Та Бунпонг, этот номер газеты вырежи из подшивки и храни для меня до возвращения в Чиенграй.

— Сделаю, хозяин…

Он сообразил, что если будут обыскивать, то не его первым.

Теперь я помолился, чтобы у Та Бунпонга не оказалось уже хозяина, на которого он начал работать ещё до встречи со мной. В этом случае мои секреты становились собственностью этого человека. Но выбора не было.

Я отсчитал десять тысяч батов и протянул новому компаньону.

— Купи новую одежду, еды и, если нужно, оружие, — сказал я. — У тебя ведь нет пистолета, один нож. Наберись сил и вооружись.

— Я сильный, господин Бэз. Это большие деньги. На них я присмотрю добавочную партию «чарут». У меня большая семья… А оружие здесь мне не полагается. В Чиенграе обзаведусь. Спасибо, господин Бэз.

Мы обменялись местным рукопожатием: соединив руки, подержали друг друга за локоть.

3

Князь невысок и внешне напоминает полковника Жибекова, даже походкой. Раскорячивает ноги, будто мешают распухшие гениталии. На нем заправленная в брюки солдатская гимнастерка. Воскового оттенка тени под узкими глазами, белая кожа и слегка тяжелый нос выдают южно-китайское происхождение. Он не шан, конечно, этот глава Шанского государства, который идет навстречу мне от массивного крыльца, обставленного по бокам старинными пулеметами «Браунинг М2НВ» с заправленными патронными лентами на станках для стрельбы по самолетам…

Это первые впечатления, когда с лица смотали черный шарф. Привыкнув к свету, примечаю, что принимают меня во дворе, окруженном с трех сторон одноэтажным подобием дворца. Что за спиной — не знаю. Сун Кха делает приглашающий жест в сторону вырубленной из тикового ствола скамейки под навесом и разваливается на ней первым. Сбрасывает обувку с левой ноги, запихивает её под ляжку правой, которая остается на земле и обутой. Обращаю внимание, что в лишенном тротуаров, пыльном и грязном Хомонге, как называется столица, у него до блеска начищенные черные штиблеты с резинками по бокам.

Не сажусь. Иначе окажусь с той стороны от князя, в которую выставлена его ступня в белоснежном носке. В Индокитае вытягивать ноги в чью-то сторону или, тем более, выставлять пятки — уничижать, почти что плевать в человека. Я и разговор не начинаю из-за этого. Стою и молчу.

Солнце высоко, но холодно почти как ночью. Шинельку, выданную Тонгом, внакидку носить неприлично, я её оставил в бараке для приезжих, на мне хлопчатобумажная рубашка, поношенный галстук, полотняный мятый костюм кремовые пиджак и брюки на пару размеров больше, чем надо. Что нашлось в запасниках протокольного отдела управления, как оно здесь называется, дружбы между народами. Про ботинки и говорить не хочется. Те самые, в которых отшагал два десятка с лишним километров местным лесом.

Одежка не греет. А на князя слуга в кителе с золочеными пуговицами и черных штанах набрасывают военного покроя полупальто… И в этот момент мне подсовывают сзади стул, подбив его краем коленные суставы. Практически я шлепаюсь на жесткое сиденье.

— Я повешу вас, господин Шемякин, — по-английски говорит князь таким тоном, словно приглашает выпить с ним чаю. — Старый Тонг спятил… Только поэтому вы оказались в моей столице. Всем известно, что вы работали в сыскной конторе у Випола, вы — наемник, практикующий юрист…

— Практикующий адвокат, ваше сиятельство, — сказал я. — Но это не важно.

Сун Кха закуривают «чаруту». На безымянном пальце левой руки он носит серебряное кольцо с кровяником, обрамленным монограммой военной или полицейской академии. Формально Сун Кха — гоминьдановский генерал, покинувший Китай после коммунистической революции. Поскольку прошло более полувека с тех времен, кто докажет обратное? Скорее всего, вышел в эти горные края в середине пятидесятых в чине младшего лейтенанта, а то и сержанта.

Раскурив сигару, он с ленцой интересуется:

— Что значит, неважно? Вам не дорога жизнь?

— Не важно, в какой должности меня повесят, ваше сиятельство. Жизнь свою я не очень люблю, но надежду на её улучшение — да. Однако, я ломал ноги на колдобинах и продирался по чащобам не для устройства собственной казни. Думаю, эту заботу лучше отложить. Есть другая, поважнее. Я привез привет от человека, у которого околел удав. Смерть удава — вот моя забота.

66
{"b":"40670","o":1}