ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- А отчего перебежал?

- Грязно там. Блевотина.

- Со мной не чище.

Прока постучал ботинками на шоссе, оттаптывая комки липучей земли с подошв. Сказал:

- Как хотите...

Я всегда работал один. Пусть решает свою участь сам, подумал я. Что мне до него? Перебежчик есть перебежчик. Бежит себе и бежит в свою сторону.

- Сядешь за пассажира теперь, Дечибал Прока, - сказал я. - Свою финскую штуковину проверишь. Поверти немного, приноровись заранее...

После парковки у лохусальского пансионата я наказал Проке сидеть и смирно ждать в буфете, пока сам прогуляюсь по еловой рощице и вдоль пляжа. А также взять две чашки кофе, две бутылки воды, ещё чего захочет тоже пару, почать и поджидать меня, отлучившегося, скажем, в туалет. Если появится истопник Рэй или привяжутся орлы, присланные Ге-Пе, не двигаться. Терпеть обиды, сидеть и из буфета не выходить. В помещении не тронут.

Я предположил также, что в буфет заглянут двое с белесыми бакенбардами. Проке следует им помахать или кивнуть так, чтобы видели орлы Толстого. Парочка не отреагирует, но это неважно. Важно, что приветствие увидят орлы. Парочка с бакенбардами будет сидеть, пока не появлюсь я, Бэзил Шемякин. Однако, возможно, снимутся с места и раньше, когда встрепенутся ребята Ге-Пе. А они встрепенутся, по моим расчетам, получив сообщение от босса по радиотелефону... Ну, а дальше - по обстановке.

- У тебя есть дубликат ключа зажигания? - спросил я.

- Дубликата нет, - сказал Прока. - Он у Толстого.

- Тогда, если будешь уносить ноги отсюда, приклей ключ жвачкой под столешницей. Сядь за второй столик от входа... Я найду.

Моряки неважные одиночки. Кубрик, теснота и пустынное море формируют романтиков-дружбанов. Дечибал Прока стоял под ветром, раскачивавшим ели над нашими головами, с посеревшим и потерянным лицом. Влажные пряди длинной прически казались обсосанными.

- Ты бы шапку купил, что ли, - сказал я, повернулся к нему спиной и, приволакивая от боли ногу, потащился к морю.

Метров через пятьдесят попался ольховый куст, от которого я ножом отрезал хворостину потолще. Обстругал набалдашник под ладонь. Трость прогибалась, но помогала. И приковылял я вовремя.

В бинокль из-за валуна я увидел, как по лохусальскому молу к ангару Рауля Бургера подъехал темно-серый "Линкольн" с желтым геральдическим щитом на дверце. На фоне моря и ясного неба это выглядело рекламным роликом. Окна не были затемнены, в машине, кроме водителя, никого и две последние цифры регистрационного номера были "7" и "8". "Линкольн", за которым мы увязались от Пирита, при идентичности буквенной серии и первых цифр, имел последними "6" и "9".

Машина встала у ворот. Двое в куртках-пилотах вышли из ангара. Один в развалку и вальяжно шел, крутящим жестом приказывая водителю опустить боковое стекло. Второй вертел головой по сектору - море, подступающий лес, пирс, снова лес, море и вдали причал рыбхоза. И обратно.

Хотя солнце стояло за моей спиной, я чуть наклонил бинокль во избежание бликов. Береженого бог бережет.

Я помнил: в ангаре-замке Рауля два места для автомобильной парковки. Внутри могут находится "Линкольн", приехавший из Пирита первым, и, вероятно, бургеровский джип "Рэнглер", поскольку хозяин в море. Второму "Линкольну" не втиснуться. И на пирсе, в конце которого стоял ангар, двум машинам не разойтись... Что они собираются делать?

Расстояние до ангара равнялось по дальномеру в бинокле двумстам тридцати четырем метрам. Всего-то. До Чико Тургенева рукой подать... Ах, подумал я, вот бы болгарский-то миномет!

Обходя серый причал бывшего рыбхоза, раскачав буруном зачаленные в линейку шаланды, вразнобой запрыгавшие на волне, выписывал широкую дугу белый катер. Красавец скользил к ангару бесшумно. Наверное, тот самый шведский - с двумя турбинами и водометом, сорок пять узлов.

Четверо в кремовых пальто, придерживая от ветра шляпы, вышли из ангара. Трое прикрывали от ледяного бриза идущего последним.

Давно не виделись, господин Чико Тургенев, подумал я.

Возможно, он повредил ногу или ноги в перипетиях последней недели. Походка изменилась. Стала замедленней. И он держал руки опущенными вдоль тела. Прежде размахивал на ходу и белые манжеты сорочки контрастировали с черными перчатками. Сейчас манжеты и перчатки отсутствовали.

Помяла обстановка, подумал я. Но спину, как говорится, он держал по-прежнему. Не сутулился, стоял прямо, как киноартист в сцене дуэли.

Заросший затылок, насколько я мог разглядеть в бинокль, сделал шляпу маловатой. Она наползала на глаза. Черные пряди выступали сзади из-под полей.

Чико подвели к "Линкольну". Водитель, выскочивший из-за руля, раскрыл багажник. Тургенев кивнул. Один из сопровождавших вытащил сверкнувший на солнце атташе-кейс белого металла.

Я тщательно подправил резкость. Чико Тургенев захлестнул на запястье человека, державшего кейс, браслет с цепочкой, а свободный конец цепочки вогнал в ручку кейса. Порылся в боковом кармане пальто. Достал что-то и этим чем-то, видимо, закрыл замок на браслете и кейсе. Двое других в кремовых пальто встали по сторонам человека с чемоданчиком.

Тургенев приготовил "депозит" к отправке.

Капитан ловко осадил катер реверсом. Полетели швартовы. Принимали их двое в кремовых пальто. Человек с кейсом сразу поднялся на борт по брошенным сходням. Чико прошел за ним. Минуты через две, отворачиваясь от ветра, наклоняя голову, чтобы не снесло шляпу, и что-то говоря сопровождавшему его, судя по шевронам на рукавах бушлата, капитану, Чико сошел на пирс.

Вот он! Генерала, поддерживая под руки, вежливо, не толкая и не погоняя, вели двое в кремовых же пальто. Он был скован наручниками. Кремовое пальто, как на всех. Толстый шарф кутал шею и плечи. Очков нет. Наверное, отобрали. Вязаная шапочка. Не в ботинках, в обувке-путах. Подобие унт, сшитых между собой куском кожи с прострочкой стальными нитями. Кандалы на меху. Шагать можно, двигая бедрами, прибавить шаг или, тем более, побежать невозможно.

Чико что-то сказал генералу. Тот не ответил, не смотрел в его сторону. Разглядывал море. Подошел капитан, что-то произнес, ему Бахметьев, кажется, кивнул.

Я отвел бинокль, чтобы отдохнули заплывшие глаза.

Но что мне-то следовало делать?

"Раймон Вэйл" показывали три двадцать.

На катере не глушили мотор. Бурунчики клокотали под кормой. Готовились уйти, приняв курьера, прикованного к чемоданчику с деньгами, и генерала? При этом засветло? Неужели я перестарался с тревожащими маневрами и телефонным звонком на шоссе?

- Эй, господин! Эй! - услышал я из-за кустарника.

Патрульные экологической стражи в камуфляжных куртках и меховых кепи выдирались из ельника. Настороженность и тревога вспыхнули в глазах, едва увидели мое лицо. Лицо жестоко избитого человека, притаившегося за валуном с биноклем ночного видения.

Я молчал, чтобы не выдавать себя акцентом.

- У вас есть какие-нибудь документы?

- А в чем дело? - пришлось ответить вопросом.

- Палка... Ваша палка. Вы её только что срезали. Это видно. В заповедном месте.

Оружие им не выдавалось, конечно. Сумки через плечо, термос в суконном чехле на двоих у одного, бинокль у другого, охотничьи ножи на поясах и палки-посохи в руках. Одного роста, одного оттенка серые, чуть раскосые глаза, одинаково скуластые и с бесформенными носами. Коренастые, ноги поставили косолапо. От них пахло прокисшей одеждой.

- Вот мой паспорт, - сказал я, доставая белорусский документ. - Я писатель, живу в пансионате. Наблюдаю чаек...

Обветренные лица оживились. Я был для них развлечение. Ради которого они и пошли на свою службу - развлечение властью.

- На каком языке этот паспорт?

- Белорусский, - сказал я.

- Не русский?

- Я же сказал - белорусский, где Минск.

- Минск?

Об этом городе они не слышали. Переглянулись.

- Ребята, - сказал я. - Хотите сто крон?

79
{"b":"40671","o":1}