ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

И вдруг трель - словно стеклышки посыпались с елки! Слышно даже, как язычком прищелкивает. Рад, наверное, что и свистнуть сумел как надо, и эхо откликнулось хорошо. Каждый свист - слово. Так прямо свистом и выговаривает:

Филипп, Филипп, Филипп!

Приди, приди, приди!

Чай пить, чай пить!

С сахаром, с сахаром!

"Кто же этот Филипп?" - думаю. А дрозд уже:

Приди, кум, приди, кум!

Выпьем, выпьем!

И тут на вершину ближней елки взлетел дрозд-сосед. И засвистел:

Федя, Федя, Федя!

Не хочу, не хочу, не хочу!

Так вот кто они - Филипп и кум Федя!

С сахаром, с сахаром, с сахаром!

уговаривает Филипп.

А кум Федя в ответ:

Не хочу, не хочу, не хочу!

Допоздна препирались, пока и в небе и в лесу стало черным-черно. Тогда только смолкли. Какой уж тут чай - спать пора!

5 м а я.

Грибной дождь, грибной дождь! А послушайте-ка про грибной... снег! Конец апреля выдался ясным и жарким. На буграх, вырубках и опушках шуршала желтая сухая трава, подсохшие листья взлетали от ветра, как бабочки. На земле можно было сидеть и лежать, даже одежда не отсыревала. И потому, наверное, не было ни строчков, ни сморчков. Хоть бы дождик грибной смочил!

Но смочил землю не дождик, а снег! Надвинулась туча - и полетели пухлые и густые снежинки. Побелела земля.

А утром снова пригрело солнце - и снег сел, размягчел, расползся, потек. И скоро белые вырубки и опушки вновь потемнели, а потом нагрелись и запарили.

И когда я через день шагал по ним, жухлая трава уже не шуршала, старые листья не взлетали из-под ног бабочками. Но зато появились строчки! Сморщенные их бурые шляпки были разложены вдоль тропы, как шоколадный зефир. И своим рождением они обязаны были грибному... снегу.

8 м а я.

Сегодня дрозд в развилку березы положил первый пучок сухой травы. Положил, клювом поправил и притих. Вот он - торжественный миг, когда все позади и все впереди. Позади зимовка в чужих краях, тяжелый далекий перелет. А впереди гнездо, птенцы и новые труды и тревоги. И развилка березы с пучком травы - как начало новой жизни.

Каждый день захожу - гнездо все шире и выше. А скоро дроздиха села в него и осталась сидеть. Вся она утонула в гнезде, снаружи торчали нос да хвост - как два часовых.

Баюкает береза птичий дом. И на страже его - хвост и нос. Раз торчит, - значит, все хорошо. Значит, все впереди.

10 м а я.

В газетах фенологи пишут: "Чу, соловей!" И это чудное их "чу" до того примелькалось, что давно потеряло смысл. Но вот сегодня услышал я первого соловья и сам себе сказал: "Чу!" Наверное, потому, что соловей так и начал свою первую песню: "Чу! Чу! Чу!"

11 м а я.

Всю долгую зиму в лесах и полях пахло снегом. Сейчас оттаяли новые запахи. Где ползком, а где на легких струйках ветра понеслись они над землей.

Черные пласты отпотевшей пашни - как черные гряды волн - и пахнут землей и ветром. В лесу пахнет прелыми листьями и нагретой корой.

Запахи сочатся отовсюду: из оттаявшей земли, сквозь первую зеленую щетинку травы, сквозь первые цветы, похожие на брызги солнца. Струйками стекают с первых клейких листочков берез, капают вместе с березовым соком.

По их невидимым пахучим тропинкам торопятся к цветам первые пчелы и мчатся первые бабочки. Зайчишки так носами и шмыгают - чуют зеленую травку! И сам не удержишься, сунешь нос в ивовые барашки. И станет твой нос желтым от липкой пыльцы.

Лесные ручьи впитали в себя запахи мхов, лежалых листьев, затонувших коряг, тяжелых березовых капель. Полевые ручьи пахнут прошлогодней травой, нагретыми комочками глины, первыми цветами мать-и-мачехи.

С каждым днем запахов все больше и больше, они все гуще и слаще. И скоро станет весь воздух вокруг - сплошной запах. И даже первая зеленая дымка над березами покажется не цветом, а облачком запаха.

12 м а я.

На светлом лесном островке посреди мохового болота, голом еще и насквозь пронизанном солнцем, прогретом, пахнущем прелыми листьями, в щетине зеленых ландышевых "самокруток" наткнулся я на... голубую гадюку!

Всяких встречал: черно-матовых, словно затянутых в черный капрон, с красными угольками злых глаз, серых, бурых, оливковых, даже огненно-красных - в горах Кавказа. А эта была голубая, и такую я видел впервые. Не голубоватая, не с голубым отливом, а насыщенно-голубая: как небо, как вода, как голубые перья на крыльях сойки.

Я растерялся на миг, и диковинная голубая гадюка утекла в мышиную нору. Я даже не успел ее снять. Помня, что змеи слышат не ухом, а брюхом, я подкрался к норе, чуть переступая ногами, и встал на колени. Колени, конечно, сразу промокли, сырая земля холодила ноги; я всем телом чувствовал, как плохо сейчас гадюке в ее промерзшей норе, как жестко и неуютно там и как давят на бока тесные стенки. Не утерпит долго, выползет!

И вправду, в норе показался граненый нос, запорхал раздвоенный язычок и заблестел сердитый гадючий глаз; взгляд гадюки свиреп из-за нависших над глазами щитков.

В видоискатель мне видно, как змеиная голова все дальше и дальше высовывается из норы. Но у меня уже затекли колени и поясница, мне уже невтерпеж, я чуточку шевельнулся, и голова спряталась.

Теперь я устроился поудобней, навинтил кольца, чтобы снять крупно, приготовился и набрался терпения. Стоило потерпеть ради такого снимка: голубая гадюка выглядывает из норы!

Ей под землей сейчас куда хуже, чем мне, и я надеялся, что она не утерпит. Но змея терпела. А у меня снова ломило колени и спину. И устали глаза от непрерывного напряжения. Иногда я косился по сторонам: до чего же было вокруг хорошо! В теплых струях парила нарядная траурница. Зяблик пел, словно полоскал горлышко звонкой водой. Шуршали, подсыхая, жухлые листья.

Больше уже невмочь, а змея и носа не кажет. Замлела спина, колени заржавели, вот встану - и заскрипят. Откидываюсь на пятки, опираюсь рукой - прямехонько на гадюку! Пока я не спускал глаз с норы, она тихонечко выползла из другой и устроилась у самой моей ноги! Забавная картинка со стороны: человек уткнулся носом в землю, а у ноги его пригрелась гадюка! Тоже неплохой кадр. Я успел-таки руку отдернуть, а голубая красавица снова укрылась в норе.

Это уже вызов. Караулить теперь ее бесполезно. Вряд ли она покажется снова. Но надо же снять голубую змею - порождение этого светлого острова на болоте! Я принялся ковырять норку кривым сучком. Земля оказалась рыжей, смесь глины и замусоренного песка. Нора раскапывалась легко, но ходы начали разветвляться, расползаясь в стороны и в глубину. Но я все копал, и от меня, как от гребущего петуха, во все стороны разлетался мусор. Но змеи не было.

И тут сквозь шорох летящих комков и листьев я снова услышал шипение! И увидел, как небесно-голубая змея уползала в соседнюю нору. Она опять выползла из мышиного лабиринта, устроилась на солнышке в стороне, а я, копаясь, закидал ее листьями и комками.

Никогда не встречал я больше такой голубой змеи. Но она есть, я же видел ее. Голубая, как небо, как вода, как голубые перья у сойки. Голубая, как незабудка.

20 м а я.

В феврале ворон в поднебесье журавлем прокричал. В марте сойка сарычом свистела, а сорока - скворцом. Так зимние птицы весенних звали: пора, мол, - весна!

Потом прилетели скворцы и давай голосить иволгами, кукушками, горихвостками, пеночками. Весенние скворцы летних птиц скликали. И те прилетели на их зов.

28 м а я.

Самчик мухоловки-пеструшки поет - значит, дупло нашел. Пора бы самке на песню лететь. Но как верить на слово этим пестрым безответственным франтам, если они так плохо разбираются в дуплах! Им бы только найти, а что потом в дупле этом придется птенцов растить - это их уж не касается. Вот так и есть: дупло занято, в нем уже пухляк поселился! А этот растяпа не проверил, а на весь лес поет.

И второй певун дупло не лучше нашел: в щели дует, леток такой, что дождик зальет. Третий вообще неизвестно что отыскал, одно название, что дупло. А на проверку завалюха дырявая.

16
{"b":"40676","o":1}