ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Не будь этих разговоров, ничего бы и не было.

- Что ж, разговоры? Ты думаешь, это и бог знает что - разговоры?

- Еще бы! Если целый день, с утра до ночи в уши дудят: то не так, другое не так... Женщина молодая, неопытная, понятно, что должна была увлечься.

- Однако ты вот не увлекся же.

- Я! Я совсем другое дело.

- В том-то и штука. Тут сила, брат, не во мне. Не со мной, так с другим, не с другим, так с бабой с какой-нибудь поговорила бы по душе, все то же бы вышло. Не теперь, так через год, а уехала бы все равно. Вот разве совсем запретить разговаривать... Да впрочем, и то надо принять в расчет, что книжки такие есть. И без разговору всю эту штуку поймет. Ничего не поделаешь.

Щетинин задумался.

- И напрасно это ты только стараешься найти виноватого, - прибавил Рязанов,  - я уж об этом думал: тут, брат, как ни кинь, все клин.

- Да за что же, наконец, за что? - снова оживляясь, заговорил Щетинин,  - что я такое сделал против нее? Ведь нужно же все-таки хоть какое-нибудь основание. Не тряпка же я в самом деле, чтобы мною помыкать: то люблю, то не люблю.

- Основание тут, брат, жизнь. Жить хочет женщина; а мы с тобой так только, в качестве благородных свидетелей, участвуем в этом деле. И роли-то наши самые пустые: ты ей нужен был для того, чтобы освободиться от матери, я ее от тебя освободил, а от меня уж она сама освободилась; теперь ей никто не нужен, - сама себе госпожа.

Щетинин стоял у окна и водил пальцем по стеклу.

- Стало быть, ты с нею не едешь? - тихо спросил он наконец.

- Я тебе сказал уж, что еду один и притом совсем в другую сторону.

- Хм, - размышлял Щетинин,  - так это совсем другой разговор выходит.

- Разговор тут самый короткий, - заметил Рязанов,  - "Спящий в гробе мирно спи, жизнью пользуйся живущий!" 2

- Что ж, не умирать же в самом деле?

- Умирай не умирай, это как ты хочешь, а на жизненном пиру тоже мы с тобой не очень раскутимся. Места-то наши там заняты давно.

- Ну, нет, брат, шалишь! Я еще жить хочу. Я так дешево не расстанусь. Не удалось семейное счастие, ну, что ж делать, попытаем что-нибудь другое. Жизнь еще впереди. Что ж, мне тридцать лет всего. Эка штука!

Рязанов молчал.

- А я вот тут с горя-то, - продолжал Щетинин, значительно понизив тон,  - книжонка тут одна мне попалась, я и стал ее перелистывать от нечего делать...

- Да.

- Ничего. Книга дельная.

- Ну, и что же?

- Да я нахожу, что автор совершенно прав: он говорит, что без капитала никакое серьезное, прочное дело невозможно.

- Так.

- Что, говорит, прежде всего необходимо сосредоточить большие денежные средства, а потом уж, как деньги у тебя в руках, тогда что хочешь делай... Какие хочешь там перевороты...

- Да. Ну, а тебе-то какое же дело?

- А такое, что эта книга наводит меня на совершенно новые предположения; она мне показала, что еще не все потеряно. По правде тебе сказать, я на тебя совсем и не сержусь. Что сделано, того уж не воротишь. Но сидеть сложа руки и плакаться на судьбу я тоже не могу; мне нужно дело, нужно занятие, и я придумал такое дело.

- Любопытно.

- Да, брат, будет и на нашей улице праздник; авось бог даст и мне порадеть на пользу общую. Дай срок мне только разбогатеть, а с деньгами мы все эти дела обработаем.

- Давай бог.

Щетинин почти повеселел: измятое лицо его оживилось; он начал ходить по комнате и, задумчиво улыбаясь, поглаживал себя по голове, потом вдруг остановился.

- Да! Что ж я? Ведь ты едешь. Я и забыл. Закусить что-нибудь?

- Я не хочу.

- Да нельзя, братец. Хоть мы с тобой и соперники в некотором роде, шутя говорил Щетинин, - а проводы все-таки следует справить по чину; по крайней мере бутылочку распить.

Он приказал подать вина.

- Так-то, брат, - уже совсем повеселев, сказал Щетинин и хлопнул Рязанова по коленке. - Вот осень подходит, стану хлеб скупать, а к весне овец заведу. Главная вещь - денег сколотить как можно больше, а там... Вот тогда я погляжу, что ты скажешь, по-гля-жу.

- Я все равно и теперь могу сказать.

- Что же такое?

- Старую ты песню поешь: "Разбогатею, а потом начну благодетельствовать человечеству".

- Да если и старая, так что ж тут дурного? Ведь я тебе говорю же, куда я употреблю эти деньги.

- Понимаю. Цель-то, положим, что и хорошая, да средство это такое...

- Чем же? Деньги - это сила.

- Сила-то, она, конечно, сила, да только вот что худо, - что пока ты приобретешь ее, так до тех пор ты так успеешь насолить человечеству, что после всех твоих богатств не хватит на то, чтоб расплатиться. Да главное, что и расплачиваться будет как-то уж неловко: желание приобретать войдет в привычку, так что эти деньги нужно будет уж силою отнимать у тебя.

- Зачем ты непременно везде и во всем видишь зло? А разве не могу я честным образом?

- М, - трудно. Впрочем, мне один знакомый протодиакон рассказывал, был случай, что одна благочестивая девица и невинность соблюла и капитал приобрела. Да, бывают такие случаи, но редко.

Лакей принес на подносе бутылку рейнвейну и два стакана.

- Тебя послушать, - говорил Щетинин, наливая в стаканы вино, - так в самом деле только и остается, что камень на шею да в воду. Давай-ка выпьем мы с тобой, дело-то вернее будет.

- Это, конечно, верней, - заметил Рязанов и чокнулся со Щетининым. - Но овец-то ты все-таки ведь заведешь?

- Заведу, брат; это уж ты меня извини!

- Ну, да. И хлебом барышничать все-таки будешь?

- Буду, брат; что делать? - буду. Нельзя, потому наше дело торговое, в убыток продавать не приходится.

- Разумеется. Так ты не слушай! Мало ли что говорится, всего не переслушаешь. Однако мне пора. Вон и лошадей уж привели.

Щетинин взглянул в окно: на дворе, у флигеля, стояла телега, запряженная парою шершавых крестьянских лошаденок; на козлах сидел мужик.

- Да куда же ты стремишься-то, однако? А? - спросил Щетинин.

- В какие страны?

- А сие нам доподлинно не известно, - улыбаясь, ответил Рязанов. - Ну, прощай же!

- Прощай, брат, прощай, - как-то задумчиво и вместе нараспев протянул Щетинин, пожимая ему руку. - А знаешь ли, что я тебе скажу? Вот хочешь ты мне веришь, хочешь нет; а ведь мне, ей-богу, жаль тебя, то есть душевно жаль. Честное слово.

- Верю, - тихо сказал Рязанов и стал завязывать носовым платком себе шею.

- И что бы я взял теперь вот эдак мыкаться по белу свету, - рассуждал между тем Щетинин, заложив руки в карманы и покачиваясь из стороны в сторону, - то есть, кажется, осыпь меня золотом, чтобы я согласился, - да ни за что! Без приюта, без пристанища, ничего назади, ничего впереди...

- До свиданья, - отрывисто сказал Рязанов и вышел. Проходя через переднюю, он заглянул в залу и увидел Марью Николавну; она стояла в дверях, прислонившись к косяку, и, по-видимому, ждала его. Он подошел к ней.

- Я хотела с Вами проститься, - сказала она, отходя от двери и приглашая его войти в залу.

- И я тоже хотел, - отряхнув фуражку, сказал Рязанов.

Он взглянул ей в лицо: оно было совершенно спокойно, даже как будто немного торжественно и напоминало то выражение, какое было на нем три месяца тому назад, когда Рязанов только что приехал в деревню.

- Мы с Вами, - начала она, - столько говорили все лето, что...

- Все уж переговорили, - подсказал Рязанов.

- Нет, еще не все, - сухо заметила она. - Так как говорили больше вы, а я все только слушала, то теперь ваша очередь выслушать, что я вам скажу.

- Слушаю-с, - наклоняя голову, сказал Рязанов.

- Я хотела... Во-первых, я хотела поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали, и, кроме того, еще за вчерашний раз говор.

Рязанов стоял перед нею, наклонив голову, опустив глаза, и слушал.

- За это объяснение я особенно Вам благодарна.

На слове особенно она сделала ударение.

35
{"b":"40706","o":1}