A
A
1
2
3
...
43
44
45
...
68

– Скорее! Скорее! – кричал Магнус.

Повозка тронулась, неожиданно сильно накренившись, и Идэйн чуть не выбросило на дорогу. Толпа отступила. Брошенный камень задел край повозки, потом полетел второй.

Идэйн держалась за деревянные стенки обеими руками. Магнус ударил своего коня пятками, подгоняя его. Лицо его было угрюмым.

– Что ты здесь делала? – закричал он. – Почему они называют тебя «ведьмой»?

Идэйн даже не, попыталась объяснить: порывы штормового ветра не давали говорить, вырывая и унося слова прямо от губ. Она только бросила на него испепеляющий взгляд.

Повозку тряхнуло на ухабе, и Идэйн подбросило вверх. Цыганские повозки уносились из Киркадлиза и с этой ярмарки с такой скоростью, будто их преследовали все псы ада. Несколько вилланов все еще бежали за повозкой, бросая в нее камнями.

Магнус направил своего коня прямо на них, и они тотчас же разбежались. Он вернулся к повозке – темно-рыжие волосы трепал ветер.

– Они сказали, что на ярмарке цыгане украли несколько овец, – крикнул он, – и мы бросились удирать!

Идэйн откинула с лица свое покрывало:

– Ты купил этих лошадей?

Он описал на своем жеребце широкий полукруг, пришпоривая его пятками. Он скакал без седла, заставляя следовать за собой и маленькую кобылку. И делал все это грациозно и без видимых усилий.

– Да, я заплатил за них. – Он зло улыбнулся ей. – Камни эти они бросают не в меня.

Магнус отъехал, а Идэйн все смотрела ему вслед. Потом забралась внутрь повозки посмотреть, как себя чувствует Асгард.

Асгард лежал с закрытыми глазами, хотя и не спал. Но, если бы даже и спал, дикая качка и тряска разбудили бы его.

Он слышал, как Идэйн гадала вилланам. Его это зачаровало, хотя у него и волосы встали дыбом.

Ее дар проникновения в будущее внушал благоговейный страх, но поражала при этом ее неопытность и незнание жизни. У нее абсолютно не было развито чувство опасности. Та неуклюжесть, с которой она вела разговор с крестьянами, вызывая их изумление и страх своей неприкрытой и беспощадной правдой, которую они узнавали во всем, что она им говорила, означала только одно: она навлечет на себя неприятность. Он слышал крики вилланов и догадался по шуму, что некоторые из них швыряли камни в отъезжавшие повозки.

Теперь он наблюдал за Идэйн, когда она приподняла край одеяла, и холодный воздух ворвался в повозку.

Несмотря на отчаянную тряску, Идэйн забралась внутрь и приложила руку к его лбу, чтобы проверить, не возобновилась ли лихорадка.

– Ты спал! – воскликнула она.

Асгард кивнул. Он еще недостаточно окреп, чтобы пытаться перекричать ветер. Она встала рядом с ним на колени и подоткнула овчину вокруг его шеи и плеч.

Он заметил, что она сняла скрывавшее ее лицо красное покрывало. Ее длинные золотистые волосы были заплетены в косы, уложенные короной вокруг головы. Темный, цыганский цвет лица из-за сока грецкого ореха делал еще ярче ее глаза, которые, казалось, излучали блеск, как драгоценные камни.

Асгард наблюдал за ней, размышляя, что ока, вероятно, не сознает своего могущества. А это делала ее еще опаснее. Как можно было забыть слова монаха Калди, который, увидев ее, заговорил о древнем народе Ирландии, который живет вечно? А также о том, что этот народ был знаменит своими чародеями.

Под одеялами Асгард сотворил крестное знамение. Эта девушка была хороша, как ангел, но церковь учила, что зло часто принимает личину красоты и невинности. Особенно это касалось женщин.

Она села рядом с ним, кутаясь в свой плащ. Они, могли слышать, как где-то впереди Мила кричала, подгоняя мулов. Налетевший штормовой ветер нес с собой холод, он гнул деревья и поднимал облака пыли, но дождя не было.

Асгард закрыл глаза. Лежа тихо, он, кажется, мои почувствовать это. Кажется, не боялся никто, кроме девушки, у которой был задумчивый и серьезный вид. Но Асгард чувствовал, что вокруг них играют демонические силы, которые мчат их быстрее бури.

На юг, в Дамфриз.

16

– Генрих Плантагенет – лучший король, который когда-либо правил в Англии, – заявил первый рыцарь.

Его собутыльники нестройно, пьяными голосами выразили свое согласие, кроме одного рыцаря из свиты графа Норфолка.

– Нет, да упокоит господь душу его деда, – возразил рыцарь, поднимая чашу с вином. – Львом Правосудия и Справедливости был Генрих Первый!

Магнус, в цыганской шляпе, сдвинутой на глаза, сидел в тени поодаль от главного стола, прислушиваясь к разговорам. Да, были времена, когда, одетый подобающим образом, в доспехах и шлеме, он присоединился бы к спорщикам и с радостью выпил бы с ними чашу вина. Хотя, несмотря на рыцарское звание, они были неотесанными наемниками, готовыми за деньги служить любому господину. Вне всякого сомнения, они оказали бы должное почтение ему, рыцарю при дворе графа Честера и графскому сыну.

Не то что теперь, кисло думал Магнус. Меч его скрывался под плащом, а он был единственным свидетельством его звания и положения в обществе. В глазах всего остального мира он, одетый в лохмотья, с потеками грязи на лице, был просто еще одним жалким бродягой-цыганом. Даже хозяин постоялого двора не хотел пускать его в общую комнату гостиницы, пока Магнус не показал ему несколько серебряных монет.

Высокий рыцарь за столом сделал знак хозяину пустить еще раз чашу по кругу.

– У старого короля Генриха Первого был только один сын, да падет на него проклятие, – мрачно заметил он. – И нам следует благодарить небеса за то, что принц Уильям умер, прежде чем успел показать свои зубки своему отцу и государю. В те времена все горевали, что молодой принц пошел ко дну вместе с «Белым лебедем» и оставил старого Льва горевать, но посмотрите, что сделали бесчестные сыновья со своим отцом, его внуком, нашим добрым королем Генрихом!

– Все знают, что Элинор Аквитанская в заговоре с принцами, – подал голос другой рыцарь. – Со стороны короля было мудро, что он заточил эту суку в темницу и держит ее там. По крайней мере старая шлюха не может оттуда посылать письма своим сыновьям и подстрекать их против короля.

Это было встречено громким одобрением. Некоторые рыцари продолжали честить королеву, употребляя при этом самые грязные слова, повторяя то, что ей всегда ставили в укор. В частности, что она вышла замуж за юного короля Генриха, будучи на одиннадцать лет его старше. Да к тому же разведена. Да при том была матерью двоих дочерей, отцом которых был король Франции. Не говоря уж о том, что всегда придерживалась свободных нравов и якшалась с этими врагами любого христианского королевства, французскими трубадурами, которых так ценила.

Кто-то добавил, что, пожалуй, больше, чём просто ценила. Достаточно только вспомнить, как она носилась с каждым певцом из Аквитании. Неудивительно, что король отослал ее от себя.

Кухонная девчонка принесла Магнусу ломоть хлеба и кусок сыра и положила перед ним на стол. Это была совсем юная девушка в грязной коричневой рубахе. Она помедлила, оглядывая его, и ее взгляд сказал ему, что он всего лишь цыган, не заслуживающий того, чтобы на него тратили время, но что при всем том рослый и замечательно красивый малый.

Магнус разломил свой хлеб на две половины, положил между ними сыр, не обращая внимания на девчонку. Служанка со вздохом удалилась.

Он стосковался по настоящей пище, ему надоела цыганская стряпня, и поэтому он позволил себе заглянуть на постоялый двор. Пока они ехали, Тайрос и второй цыган пытались продать овец, украденных на ярмарке в Киркадлизе. И потому Магнус знал, что может не спеша съесть свой хлебке сыром и выпить эль. На ушах овец были кольца с пометками, означавшими, что они из Киркадлиза, и покупатели подозревали, что они краденые, поэтому торг должен был затянуться надолго. Ведь овцы-то и впрямь были ворованные.

Для того чтобы мог найтись покупатель на овец, Тайрое должен был заново пометить им уши.

Добродетель – сама себе награда, думал Магнус, откусывая большой кусок хлеба с сыром. Это была одна из любимых поговорок его отца, хотя ни он сам и никто другой не могли бы объяснить почему: граф никогда не брался за дело, будь оно добродетельным или нет, если оно не сулило хорошей прибыли.

44
{"b":"408","o":1}