ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Постой-ка, – сказал Критило, – ты зубы нам не заговаривай. Куда ты нас ведешь? Мне сдается, мы идем круто вниз, от одной крайности в другую.

– Не тревожьтесь, – отвечал флегматичный вожатай, – обещаю, что вы, нисколько не утомляясь, окажетесь в наиприятнейшей области мира,, в краю любящих удобства и умеющих жить. Поверьте, воспетый поэтами Элизиум – всего лишь жалкое его подобие, сплошное неудобство. О да, там вы встретите людей с хорошим вкусом, людей, которые живут и жизнью наслаждаются.

И верно. Спустившись с высокой горы, они с удовольствием вышли на приветливый, веселый луг, средоточие радостей, обиталище солнечных дней – стоит ли увенчанная цветами весна или изобильная осень. Красуясь, простирались перед ними просторы, покрытые апрельскими коврами, расцвеченными Флорой и расшитыми жидким бисером, – на славу потрудились тут прелестные прислужницы улыбчивой Авроры, – а вот плодов нигде ни следа. Странники проходили по цветущим сим пустошам, перемежающимся с садами, парками, рощами и клумбами, тут и там высились роскошные здания, похожие на загородные виллы. Да, здесь были собраны вместе португальская Тапада [654], толедская Буэнависта [655], валенсийская Троя, гранадская Комарес, французский Фонтенбло, испанский Аранхуэс, неаполитанский Позилиппо, римский Бельведер. Вот пошли наши странники по широкой, красивой аллее отнюдь не для простого народа – там прохаживались люди благородного вида и звания, блистая больше нарядами, нежели умом. И среди множества особ знатных – ни одной знаменитой. Прогуливались все не спеша, не суетясь.

– Pian piano [656], – говорили итальянцы.

– Не спешите жить, – вторили испанцы.

– Сами посудите, – толковал bel poltrone [657], – ведь в конце жизненного пути все мы приходим к одному пристанищу: кто поумней – приходит позже, кто поглупей – раньше; одни приходят в скорбях, другие в радостях; мудрые умирают, дураки, изнемогши, сваливаются; одни сохраняются до конца, другие разбиваются в лепешку. И право же, коль можно туда прийти несколькими годами позже, весьма глупо очутиться на двадцать лет, даже на один час, раньше.

– Лучше чуть меньше познать, да чуть больше пожить, – говорил один гуляющий.

– И не отказывайтесь от удовольствий, – советовал другой, – не вздумайте лишать себя радостных дней.

– Piacere [658], piacere и еще piacere, – говорил итальянец.

– Веселье, веселье, – твердил испанец.

На каждом шагу попадались веселые заведения, где каждый думал лишь о том, как бы дернуть по маленькой, а то и по большой, и, ежели кто мог насладиться двумя веснами, то не довольствовался одной. Здесь увидели они французские балеты, в которых монсьюры порхали мотыльками и свистели жаворонками; увидели испанские бои быков и сражения на тростниковых копьях; фламандские пирушки, итальянские комедии, португальские концерты, английские петушиные бои и северные попойки.

– Какая чудная земля! – восторгался Андренио. – Очень она мне нравится! Тут действительно живут, а не морят себя.

– Но заметьте, – сказал Чванливый, – сколько ни шумят, а в мире их вовсе не слышно.

– Как! Столько здесь певцов, и чтобы никого не воспевали!

– Народ тут скромный, – отвечал Лентяй, – они не любят подымать в мире шум.

– Да, не вижу я людей знаменитых – вон сколько проезжает карет с князьями да вельможами, а ни одного прославленного.

– Зато притворяются славными – и с успехом.

Подошли странники к толпе людей – не личностей, – окружавших некое чудовище тучности: глаз не видно, зато торчит подвязанное холстом к шее огромное брюхо.

– Вот несносная туша, – сказал Андренио. – Кто это?

– Уверяю тебя, куда несноснее гнилой хиляк, изъеденный или едкий узкий, выжатый, иссушенный. Да, да, толстяки, как правило, люди очень легкие, я хочу сказать, легко переносимые.

Тот как раз преподавал правила accomodabuntur [659], некий оракул собственного commoditе [660].

– Что тут происходит? – спросил Критило.

– А это, – отвечали ему, – школа, где учат жить. Подходите поближе, располагайтесь поудобней и слушайте, как продлить свои годы и растянуть жизнь.

Один за другим подходили желающие услышать афоризмы о том, как сохранить себя, и толстяк охотно их изредал и тут же осуществлял.

– Е io voglio vedere quanto tempo potrа campare un bel poltrone [661], – сказал он и развалился в удобных креслах.

– Это школа Эпикура? – спросил Андренио.

– Нет, вряд ли, – возразил Критило, – тот философ не говорил по-итальянски.

– Эка важность, зато жил и поступал по-итальянски. Как бы там ни было, а этот мог бы быть его учителем.

Подошел человек, упражнявшийся в медлительности, и спросил:

– Messere [662],что вы мне посоветуете, чтобы я хорошо прожил свои дни, а еще лучше – годы?

Толстяк, разинув пасть в две пяди – поистине как у великана Голиафа! – издал громоподобный хохот, затем ответил:

– Buono, buono [663], садитесь и помните – где можно сидеть, не надо стоять. Сейчас я преподам вам правило, из всех наиважнейшее, квинтэссенцию науки жить, но вы должны мне заплатить каталонскими тридцатками [664].

– Это невозможно, – отвечал тот.

– Почему?

– Потому что монсьюры нам ни единой не оставили.

– Ну ладно, соглашусь и на монеты герцога де Альбуркерке [665], дадите штучки две-три и довольно. Сейчас услышите regola. Atenzione [666]! Ни от чего не огорчаться.

– Ни от чего, messere?

– Di niente [667].

– Даже если у меня умрет дочь или сестра?

– Di niente.

– Или жена?

– Тем более.

– Тетка, которой я наследник?

– О, что за вопрос! Да хоть бы у вас вся родня перемерла, все мачехи, невестки да тещи, изображайте полную бесчувственность и говорите, что это и есть величие духа.

– Messere, – спросил другой, – а что вы посоветуете, чтобы я всегда приятно обедал и еще приятней ужинал?

– Расходуйте на добрую олью то, что сэкономите на дурных вестях.

– Но как сделать, чтобы их не слышать?

– Не слушать. Поступайте по примеру одного умного человека: ежели слуга по оплошности проболтался о том, что могло его хоть чуточку расстроить или опечалить, хозяин такого слугу тотчас прогонял.

– Padrono mio саго [668], – обратился другой практикант в вольготной жизни, – все это пустяки сравнительно с тем, чего желал бы я. Скажите на милость, что мне делать – – пусть это даже стоит мне получаса бессонницы, лишит сна в сьесту! – чтобы прожить лет… лет…

– Сколько? Сто?

– Больше.

– Сто двадцать?

– И этого мало.

– Так сколько же вы хотите прожить?

– Столько, сколько некогда люди живали, чему есть примеры в древности.

– Что? Девятьсот лет?

– О да, да.

– Губа не дура.

– – Ну а как дотянуть хотя бы до восьмисот?

– Дотянуть – говорите? Но ежели дотянете, тогда не все ли будет вам равно, тысяча было лет или сто?

– Ну, хоть до пятисот.

– Это невозможно

– Почему невозможно?

– – Потому что нет такого обычая.

– Но ведь все прочие обычаи возвращаются, так почему бы не возвратиться и этому через тысячу лет, через четыре тысячи лет?

вернуться

654

Известная своей красотой вилла португальских герцогов Браганца.

вернуться

655

Буэнависта – вилла вблизи Толедо, принадлежавшая кардиналу Сандовалю-и-Рохасу, прославленная Тирсо де Молина в его сборнике новелл «Толедские виллы».

вернуться

656

Тише, тише (итал.).

вернуться

657

Милый лентяй (итал).

вернуться

658

Удовольствие (итал.).

вернуться

659

Как должно приспособляться (от accomodare. лат.).

вернуться

660

Удобства (франц.).

вернуться

661

Хочу поглядеть, как долго протянет милый лентяй (итал.).

вернуться

662

Мессер (итал.).

вернуться

663

Хорошо, хорошо (итал.).

вернуться

664

Каталонская золотая монета достоинством в тридцать кастильских серебряных реалов.

вернуться

665

Герцог де Альбуркерке, вице-король Каталонии в 1645 г., в какой-то мере отвечал и за чеканившуюся там монету.

вернуться

666

Правило. Внимание! (итал.).

вернуться

667

Ни от чего (итал.).

вернуться

668

Дорогой мой патрон (итал.).

123
{"b":"410","o":1}