ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Великая страна! – сказал Стосердечный.

– Была бы великой, – ответил Критило, – кабы довольствовалась собой.

– Сколько в ней народу!

– Но не людей.

– Как урожайна!

– Только на пустяки.

– Как просторны и приятны равнины!

Но по ним гуляют ветры, отсюда и ветреность обитателей.

– Сколько изобретательности!

– Но лишь в ремеслах.

– Сколько трудолюбия!

– Да только в делах пошлых, это самый вульгарный народ на свете.

– Как воинственны и храбры ее жители!

– Но суетливы: это домовые Европы, пакостят на море и на суше.

– В первой атаке молниеносны.

– А во второй – малодушны.

– Весьма бойки.

– Но нестойки.

– Старательны.

– Но ничтожны, они – рабы других народов.

– Многое замышляют.

– Но мало свершают и ничего не сохраняют; на все зарятся и все теряют.

– Как остроумны, быстры, поворотливы!

– Но поверхностны.

– Глупых среди них не встретишь.

– И умных также, их удел – посредственность.

– Народ весьма учтивый.

– Да чуждый верности – собственных их Генрихов не щадит предательский кинжал [443].

– Любят труд.

– Это так, но заодно – деньги.

– Вы не станете отрицать, что у них были великие короли.

– Но от этих великих толку было очень мало.

– Они торжественно приходят и становятся владыками мира.

– Но как бесславно уходят! Встречают их здравицами, а провожают заупокойными вечернями [444].

– С оружием в руках спешат на помощь тем, кто просит их защиты.

– О да – хахали прелюбодейных, низких провинций [445].

– Бережливы.

– Еще как! Унция серебра им дороже кинтала [446] чести. В первый день они – рабы, на второй – хозяева, а на третий – тираны несносные. Середины не знают, только крайности, то человечны, то бессердечны.

– У них великие достоинства.

– И столько великих пороков, что нелегко указать главный. Короче, они – антиподы испанцев.

– Но скажите, чем кончился разговор с Отшельником, как ответил он на язвительный вопрос Критило.

– Он признался, что наружная добродетель не получает весомой и истинной награды; людям еще можно подбросить фальшивую кость, а бога не надуешь [447]. Услышав такое, мы переглянулись и, поймав случай, поскорей сбросили дрянные ризы притворщиков и перескочили через ограду гнусного Лицемерия.

– О, вы превосходно поступили! Ведь блаженство лицемера короче одного мгновения – это точка в пространстве. Поймите простую истину – добродетель подлинную за сто лиг отличишь от фальшивой. Нынче глаз сильно навострился: сразу примечают, кто с какой ноги выступает, на какую хромает. Чем пуще изощряется обман, тем за ним усердней следит бдительная осторожность – и в облачении благочестия ему не избежать разоблачения. Стойкая и совершенная доблесть может смело показать себя небу и земле, лишь она ценна и прочна, лишь ее слава чиста и вечна. Главное – искать прекрасную Виртелию и не унывать, пока не обретешь; пусть придется идти по остриям пик и кинжалов, лишь она укажет путь к вашей Фелисинде, в поисках которой вы странствуете всю жизнь.

Он одобрял их, призывал подняться на гору трудностей, что так устрашала Андренио.

– Эй, вперед! – говорил Стосердечный. – Трусливое твое воображение рисует тебе пресловутого льва куда свирепей, чем он есть на деле. Знай, немало нежных юношей и хрупких дев сумели сломать ему челюсти.

– А как? – спросил Андренио.

– Сперва хорошо вооружаясь, затем еще лучше сражаясь: отважная решимость все побеждает.

– Какое же надобно оружие и где его найти?

– Пойдемте со мною, я поведу вас туда, где сможете его подобрать себе – не ради потехи, а ради дела.

Они пошли за ним, беседуя и рассуждая.

– Какой толк, – говорил Стосердечный, – в оружии без мужества? Это значит снабжать оружием своего противника.

– Неужели Мужество кончилось? – спросил Критило.

– Да, ему пришел конец, – отвечал вожатый. – Нет уже в мире Геркулесов, чтобы побеждали чудовищ, карали за несправедливость, оскорбления, тиранию; совершать злодеяния и покрывать их найдется много охотников; что ни день – сотни тысяч злодейств. В прежние времена был один Как – один обманщик, один вор на целый город; ныне на каждом углу свой Как, в каждом доме его логово. А сколько Антеев, сынов своего века, рожденных из праха земного! Кругом когтистые гарпии, семиглавые и тысячу раз семинравные гидры, распаленные похотью кабаны, обуянные гордынею львы! Повсюду кишмя-кишат легионы чудищ, и не видно человека столь мужественного, чтобы пройти до столпов стойкости, продвинуть их на рубежи возможностей человеческих и покончить с химерами.

– О, как недолго жило Мужество в мире! – сказал Андренио.

– Да, недолго, человек отважный и соратники его живут недолго.

– А от чего оно умерло?

– От яда.

– Какая жалость! Лучше бы в бессмертной – ибо столь смертельной – битве под Нордлингеном [448] или при осаде Барселоны, доблестный конец – жизни венец. Но от яда! Злая доля! А как дали ему яд?

– В виде порошков более смертоносных, чем миланские [449]; более губительных, чем из спорыньи, из языка сплетника, предателя, мачехи, шурина или свекрови.

– Говоришь так, потому что милые эти люди любому запорошат глаза и утопят в грязи, на крови замешанной?

– Нет-нет, я выразился вполне точно. Так далеко зашло коварство людское, что потомкам нашим уже нечего будет делать. Оно изобрело порошки ядовитые и губительные, что, как чума, косят подряд великих людей; с той поры, как порошки эти в ходу и даже в чести, нет на свете доблестного человека, сгубили всех славных. Теперь и думать нечего о Сидах или Роландах, героях прошлого. Ныне и Геркулес стал бы марионеткой, и Самсон разве что чудом уцелел бы. Говорю вам – изгнаны из мира отвага и храбрость.

– Что ж это за злокозненные порошки? – спросил Критило. – Не из молотых ли василисков или внутренностей сушеных гадюк, из скорпионьих хвостов, из очей завистливых да похотливых, из кривого умысла, коварных замыслов, злых языков? Неужто в Дельфах опять разбился сосуд, и отрава залила всю Азию? [450]

– Того хуже. И хотя говорят, будто в составе этих порошков адская сера, стигийская селитра [451] и уголь, раздуваемый чихом дьявола, я утверждаю, что они из сердца человеческого, более непреклонного, чем Фурии, более неумолимого, чем Парки, более жестокого, чем война, более бездушного, чем смерть: нельзя вообразить изобретения более кощунственного, отвратительного, нечестивого и пагубного, чем порох, названный так потому, что он в прах обращает род человеческий. Из-за него-то и перевелись троянские Гекторы, греческие Ахиллесы, испанские Бернардо. Сердца уже нет, сила не нужна, ловкость бесполезна: мальчишка сокрушает исполина, заяц стреляет в льва, трус в смельчака – удаль и отвага теперь ни к чему. – А я, напротив, слыхал, – возразил Критило, – что нынешнее мужество превосходит прежнее. И то посудить – насколько больше храбрости требуется от человека, чтобы противостоять тысячам пушек, насколько больше силы духа, чтобы ждать ураганного огня бомбард, быть мишенью смертоносных молний! Вот это – мужество, древнее против него – пустяк; нет, именно теперь мужество в зените, оно в бесстрашном сердце, а прежде заключалось оно в дюжих руках мужлана, в крепких икрах дикаря.

– Кто так говорит, кругом неправ. Нелепое, ложное суждение! То, что вы прославляете, не мужество, даже не пахнет им; это всего лишь дерзость и безумие – качества совсем иные.

вернуться

443

Генрих III (1574 – 1589), которого католики упрекали в покровительстве гугенотам, был убит фанатиком монахом Жаном Клеманом; Генриха IV (1589 – 1610) заколол кинжалом Франсуа Равальяк, также бывший монах.

вернуться

444

Намек на «Сицилийскую вечерню» (1282), резню французов в Сицилии при Карле Анжуйском (1266 – 1285). Сигналом к восстанию был колокол, сзывавший на вечернее богослужение.

вернуться

445

Т. е. Нидерландов.

вернуться

446

Мера веса, равная ста фунтам.

вернуться

447

«Бог поругаем не бывает» (Апостол Павел. Послание к галатам, VI, 7).

вернуться

448

В 1634 г., в ходе Тридцатилетней войны, при селении Нордлинген (Швабия) инфант дон Фернандо нанес жестокое поражение шведам.

вернуться

449

Вероятно, намек на знаменитую эпидемию чумы в Милане в 1630 г. – как полагали, она была вызвана ядовитыми порошками

вернуться

450

Возможно, Грасиан имеет в виду ядовитые испарения, исходившие из расщелин в Дельфах и приводившие прорицательниц (пифий) в состояние исступления.

вернуться

451

Т. е. селитра из краев, орошаемых Стиксом, рекою, по греческим мифам, семь раз опоясывающею подземное царство.

72
{"b":"410","o":1}