ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Пойдем, — настаивал Генка.

— Не дойти.

Галеты у них кончились. Хотя и делили на пять дней, но не вытерпели, съели раньше. Оставались какие-то крохи. А метеостанции не было, и, когда будет, неизвестно.

— Дойдем, — тяжело дышал Генка. — Должны дойти.

— Чего заладил! — Отчаяние охватило Виктора, и он исступленно закричал: — Ты знаешь, сколько еще идти? Сколько еще километров! Загнемся мы тут! Загнемся!..

Генка ударил его по губам. Виктор захлебнулся словами.

— Замолчи! — тонким голосом крикнул Генка.

Хилый, узенький, со слабой грудью, он был настырный. Он однажды руку держал над свечкой, чтобы доказать свою силу воли. Его потом в больницу возили с ожогом. В пятом классе было это.

— Больно? — Генка извинительно заглядывал в глаза.

— Тебе бы так. — Виктор сплюнул кровь. — Откуда только сила?

— Со злости, наверно, — оправдывался Генка. — Ты уж прости.

— Ладно, — буркнул Виктор, — лучше бы его треснул.

Оба одновременно взглянули на немца, тот выжидательно следил за ними. И Виктор снова уловил в его взгляде затаенную ненависть.

Виктор достал сигареты в малиновой красивой пачке. Эту пачку он отобрал у немца. Закурил и закашлялся.

— Дрянь сигареты! Эрзац! — презрительно и зло сказал он. — И сами немцы — дрянь! Сволочи! Плюгавые гады! Скоро вам всем Сталинград будет! Ферштеен?

По мере того как ругался Виктор, голос его накалялся ненавистью, в сердце накапливалась сила и решимость. Он встал, далеко отшвырнул сигарету и высоким от гнева голосом приказал:

— Пошли! Ком!

* * *

Генку знобило, он никак не мог унять дрожь. Втянув голову в плечи, подняв воротник бушлата и засунув руки в карманы штанов, шагал он с двумя винтовками за плечами.

— Давай костер разведем, — предложил он Виктору. — Теперь они нас не заметят.

Да, теперь можно было и огонь развести, от поста они ушли, пожалуй, на полсотни километров. И уже ясно, что немцы прекратили погоню. Матросы собрали веточек, ржавый прошлогодний мох, жухлую траву. Но ветки оказались сырыми, а трава и мох чадили едким сизым дымом. Генка, сидя на корточках, усердно раздувал огонь, но у него ничего не получалось.

— Бумаги бы, — сказал он, вытирая набежавшие от дыма слезы. — Сразу бы пыхнуло.

— Давай его документами разожжем, — вдруг осенила догадка Виктора.

— Что ты! — воскликнул Генка. — Нельзя. По документам установят, откуда он.

— И так скажет.

— А если не скажет?

— Скажет. Иначе нам не разжечь. Видишь, тлеет только. И бензин в зажигалке кончается.

— Нет, — упрямо покачал головой Генка и принялся снова дуть на чадящую кучу веток. Но сколько ни старался, ничего не получалось, только закашлялся от едкого белого дыма.

— Ну, говорю тебе. Давай документами, — настаивал Виктор. — Сразу загорится.

Он решительно вытащил из кармана документы и начал разрывать по листкам матросскую книжку немца. Пленный молча наблюдал. Виктор разорвал книжку. Остались три фотокарточки. На одной был снят мальчик в форме гитлерюгенда, с барабаном. Он шагал во главе отряда таких же мальчишек. Внизу какая-то надпись чернилами.

— Видал? — недобро повеселел Виктор. — Шагает как!

— Марширен, марширен! Алес фюр Дойчланд! — угрюмо сказал Генка.

Немец насторожился, испытующе и тревожно поглядел на конвоиров.

На другой фотокарточке были пожилой мужчина, сухой и черный, и толстая седая женщина. Мужчина сидел строго выпрямившись, женщина грустно улыбаясь.

— Отец и мать, поди? — сказал Виктор.

— Фатер и мутер? — спросил Генка, показывая фотокарточку немцу.

Тот кивнул.

— Отдадим? — Виктор взглянул на друга.

— Отдадим, — согласился Генка.

— На, — подал Виктор. — Бери, бери!

Немец нерешительно взял и держал фотокарточку в руке, не зная, что с ней делать. Растерянно скользил взглядом по лицам ребят.

На третьей был офицер в форме эсэсовца.

Брудер? Генка ткнул пальцем в фотокарточку.

— Никс, — отрицательно покачал головой немец.

— А кто же тогда? — Виктор прицельно прищурился на немца.

— Никс, — снова сказал тот.

— Ну черт с ним! Все равно сожжем. Сожжем мы его, — сказал Виктор немцу. — Отца с матерью тебе отдали, говори спасибо. А это все сожжем.

Опять посмотрели на мальчишку с барабаном. Наверное, младший брат, а может, сам таким был, гитлерюгендом.

С великим трудом развели костер, угробив на это весь бензин зажигалки и документы немца.

Костер пылал жарко. Они отогревались и не верили в это: до того намерзлись под холодным ветром с моря. Ребята знали, что больше им костра не развести, нечем. И поэтому лезли чуть не в огонь — так хотелось нагреться и запастись теплом на будущее.

Генка задумчиво смотрел на огонь, тонкие брови его были высоко подняты, глаза отрешены, он был где-то там, в другом мире, наверное, дома. Виктор вспомнил, как приходил к ним домой Генка и они сидели с ним перед открытой печной дверцей и читали книги о путешествиях, о пятнадцатилетнем капитане, о сказочных тропических островах. За ставнями выл сибирский буран, а им было тепло и уютно.

Виктор вдруг подумал, что Чупахин тоже любил сидеть у огня, перед открытой дверцей печи, и это было единственное время, когда старшина отмякал, становился добрым и рассказывал о своих братишках…

— Как бы у него узнать, кто живой остался, а? — спросил Генка и мучительно наморщил лоб, вспоминая немецкие слова.

— Спроси, — предложил Виктор.

— А как?

— За что же у тебя «отлично» было по немецкому?

— За чтение.

— За чтение! — передразнил Виктор. — «Зер шлехт» тебе надо, а не «аусгецайхнет». С немцем не можешь поговорить.

— А сам-то ты не учил, что ли! — огрызнулся Генка.

— У меня «мительмейсики» были да «шлехты». А ты же отличник.

— Ну и что, — буркнул Генка и замолчал, угрюмо глядя на огонь.

Виктор подбросил веток, огонь вспыхнул, затрещал. Жар усилился, и еще приятнее стало греть лицо, руки, грудь.

— Сейчас бы Костыря ляпнул что-нибудь для смеха, — невесело улыбнулся Генка.

«Это точно, — подумал Виктор. — «Жоры, рубать компот, он жирный!» — орал, бывало, Мишка Костыря, когда дежурил по камбузу».

Как хорошо было на посту! Пенов с оттопыренными ушами, Жохов, пишущий сороковое письмо, этот же Генка, получающий у Чупахина вместо махорки сахар или сгущенное молоко, которое потом съедали все вместе.

А теперь они остались с Генкой вдвоем. И все из-за этих вот! Из-за них! И война из-за них, гадов!

— Ты вот за него заступаешься, — сказал Виктор, — а он сволочь, фашист! Видел карточку, как он там шагает? А кто наших ребят побил! Чупахина!

Генка оторвал взгляд от огня и какое-то время смотрел на Виктора, не понимая, о чем тот говорит.

— И брат — эсэсовец. Наверняка брат. Иначе чего бы он стал его таскать, — продолжал Виктор.

Немец интуитивно понял, о чем речь, и затравленно поглядывал то на Виктора, то на Генку.

— Не все же они такие, — со вздохом ответил Генка. Он с сожалением расстался со своими воспоминаниями. — Есть и у них люди.

— Люди! Какие они люди! — разозлился Виктор. — Убивают всех. В душегубках душат.

— Не все же они такие, — повторил Генка. — И хорошие есть.

— Хорошие! Не верю я этим хорошим. Чего они вечно воюют! Вспомни историю. Кто всегда войны начинал? Немцы! С самого Ледового побоища. Ты вот видел пленных: и у нас в Сибири, и под Ярославлем. Работают себе, дома строят, дороги ремонтируют. Кормят их, одевают, никто пальцем не трогает. А они? Жгут в печах, расстреливают, вешают. Ты вот за него заступаешься: пленный — нельзя. А он бы на тебя не посмотрел. Как Чупахина, как ребят! Разве это люди! А сколько народу они угнали в Германию, продают, покупают, как негров раньше. Людьми торгуют. Это — люди?

Генка открыл было рот, но Виктор не дал ему сказать.

— Какие это люди! Они не только против нас, они против всех людей, против всего мира идут. Высшая раса! Великая Германия! Как ты это объяснишь?

17
{"b":"41026","o":1}