ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Всегда были вожди. Их единицы, а остальные рождаются с инстинктом подчинения. Одни обязаны руководить, другие обязаны подчиняться. - Он говорил так серьезно, что я невольно посмотрел ему в лицо. Кулагин не видел меня. Толстые морщины его смешно и гадостно отвердели. Он и в самом деле ощущал себя этаким властителем.

- Когда Тамерлан, или Сталин, или Чингиз-хан посылали войска в бой, на смерть, кем они были? полководцами? вождями? или выступали в роли посланцев Судьбы? А Иван Грозный, взнуздавший Русь опричниной, кто он - деспот? убийца? или сама Судьба? Люди все чувствуют. Они не прощают лишь аморфности: будь тверд, последователен и жесток, и ты будешь Великим, Грозным, Сталиным - кем угодно. Люди чувствуют правду божестенных законов, поэтому в их памяти не хранятся добренькие, только сильные. И святые всегда представляли бесстрастно жестокого и бесстрастно милосердного Бога, представляли неумолимую силу.

- Вы сумасшедший! - невольно второй раз вырвалось у меня. - Вам место в зверинце.

Он негромко рассмеялся:

- Пока все будет наоборот. Слушай меня. Сейчас выпустят зверей. Тебе предстоит сделать выбор: спасать этих троих или одну девицу. Я советую спасти её - очень уж хороша! Все это часть моего лабиринта. Выбор зависит только от тебя: три, но бесполезные жизни, или одна, но очень полезная. Ладно, это все проблемы нравственности, твои проблемы. Теперь о трудностях: звери настоящие. Если правда то, что говорится в твоем личном деле, то у тебя значительный шанс победить. Во всяком случае, я поставил на тебя. Еще только Сашок на тебя поставил. Все остальные не верят, что можешь выстоять. Сашок из-за меня поставил, а может из-за вашей костоломной солидарности. Ну так что выберешь?

Я не отвечал. В первое мгновение, когда он сообщил, что мне уготовано схватиться с львицей, или с тигром, я был буквально ошарашен: смятение, адреналиновый жар в голове... Одно дело теория, сотни раз продумываемая методика боя с хищником, другое - предстать перед реальной возможностью.

В свое время, - о! достаточно давно! - я увлекался гладиаторской темой. Дело в том, что в римских школах приемы боя с хищниками довели до такого совершенства, что звери всегда были обречены.

- Оружие дадите?

- Нет, дорогой. С оружием не интересно.

- Смотря какое оружие. Хотя бы нож.

- Нет. Ты попробуй голыми руками. Я вот, давно хотел посмотреть, на что способен человек в экстремальной ситуации. Ты и покажешь...

Я уже не слушал. Я внезапно понял, что сквозь общий фон неразделимого страха, потаенного ужаса, пробивается, все ещё зыбкое, ещё трудно расчленимое, но уже явственное любопытство: смогу ли? Гордясь собой, я часто повторял своим бойцам: "Вы что, вечно жить собираетесь?" Все когда-нибудь умрем, а через сто лет, или сейчас - какая разница. Я понял, почему мне так мало дали еды и оценил благоразумность: Кулагин заботился обо мне, как о рысаке перед стартом: чтобы не перекормить, чтобы не перепоить.

- Друзья мои! - запахнувшись в тогу простыни, презрительно снисходя к возможным римским аналогиям и даже утрируя их, выступил Кулагин. Я начинал где-то уважать этого ублюдка. Он хоть честен перед собой - этого люди обычно лишены.

- Друзья мои! Настал долгожданный миг! Прошу делать ещё ставки. Наш мифологический герой сейчас вступит в битву титанов.

- Заткнись! - сказал я. Мне можно было уже говорить все, я уже был на сцене. Поднявшись, я стал разминаться. Все молча смотрели. Я знал, как выгляжу со стороны. Странно, но свою мощь человек оценить не в силах: свои мышцы никогда не кажутся большими, этот парадокс знают лишь сильные люди. Я разминался.

Стенка, разделяющая арены, была достоточно широка, чтобы пропустить человека. Кроме того, видимо в целях безопасности, продолжением ей служили сделанные из прозрачного пластика надстройки, те самые, что отделяли зрительские места от мест действия. Я прошел к середине этого прозрачного перехода, где с обеих сторон находились небольшие дверцы. Отсюда хорошо просматривались металлические решетки, за которыми, погруженные в рассеянный полумрак, угадывались вольеры. Яркий свет матовых древного света ламп лился с потолка. Трое людей на арене тревожно смотрели на зрителей, друг на друга. Невольно, но все чаще, взгляды всех притягивали прутья... Или то, что притаилось за ними; женщина плакала, парень, совсем ещё пацан, время от времени и незаметно для себя, судорожно всхлипывал, вздергивая чуб.

Я смотрел вправо. Колпак скрывал лицо и голову девушки, - внешне она никак не реагировала. И слышно ничего не было. Я не думал еще, чью сторону выберу, но предполагал, что Кулагин подталкивает меня влево: не видя лица девушки, я не видел человека. Иное эти трое: мужчина твердо сжав челюсти, силился удержать остатки почти растерянной с годами воли и самоуважения, но дрожали пальцы в локтях стянутых к столбу рук. Во мне боролись гнев и жалость. Я смутно чувствовал, что ловушка, в которую я угодил, не только смертельно опасна, но за внешне бросающимся в глаза страшным фасадом её притаилась унижающая меня беспомощность. Казалось бы, я сам выбрал себе роль, и сделка была честна, но наглая уверенность боса в своем праве творить личную реальность, сатанинская кулинария из людских судеб с приправами чужих острых эмоций бессознательно придавливала.

Кулагин шахнул рукой и поднял рюмку, салютуя мне, - жест, на фоне вершащихся событий уже не казавшийся смешным. С лязгом ушли в потолок решетки; неторопливо озираясь выходили звери. Львица сверху не казалась большой, - с огромного дога, только ниже. Тигр хлестал себя хвостом по бокам и свирепо рычал; отворачиваясь, я увидел, как нервно переступила девушка, до сих пор не издавшая ни звука, - возможно завязан рот. Пожилая женщина слева пронзительно закричала, мужчина рванулся; я видел, - врезаясь в плоть, веревки резали кожу - полоской выступила кровь. Львица вдруг быстро потрусила к столбам. Тигр все ещё охлестывал себя хвостом.

Я неожиданно для себя открыл прозрачную дверцу и прыгнул на арену к этим троим. Я уже не думал - пришло время инстинктам. Я не знаю, как действуют другие, я сужу по себе, но большинство известных мне мужчин корректируют свое поведение с воображаемым идеалом, почерпнутым из кино или мира уголовщины. Я имею в виду экстремальные ситуации. Глупцы! Чаще всего подобное обезьянничество приводит к могиле: глупые идеалы, глупое окружение, глупые атрибуты мужественности - суровость подлых форм.

Услышав мой прыжок, львица в нерешительности остановилась у столбов. Женщина повисла на путах, мужчина дергался изо всех сил, усилиями лишь окрашивая веревку у локтей, паренек открыл рот в изумлении; забыв, что сам участник действия, смотрел на меня, зверя, зрителей наверху. Львица коротко взревела, я в ответ - ещё громче. Удивленная, она все ещё нерешительно направилась ко мне. В ярости, замешанной на страхе, я ногой расшвыривал опилки. Я заводился неожиданно быстро. Львица приостановилась метрах в пяти, прилегла и медленно-медленно поползла ко мне - я по кругу отходил.

Вдруг босой ступней нащупал твердое - камень, осколок бетона, - быстро нагнувшись, схватил, бросил в нее. Львица ужасно взревела, - камень попал в нос, - прыгнула ко мне. Я видел выпущенные когти на распяленных лапах. Я отпрыгнул в сторону, рядом рухнула промахнувшаяся кошка. Я сильно ударил её ребром ладони по шее. Львица дернулась, медленно повернула ко мне голову. Я ударил её ногой в нос и тут же прыгнул ей на спину, обхватил сгибом локтя горло зверя, второй рукой закрепил удушающий замок, ногами оплел ребра. В последующем рыке её я уловил замешательство, замешательство и ярость; мужчина у столба таращил глаза так, что казалось вот-вот опустеют глазницы, а парень не закрыл до сих пор рта.

Жесткая шерсть загривка царапала мне лицо; желтая шерсть незнакомо пахла зверем, из близкой, старавшейся достать меня пасти, смрадно дохнуло чем-то мясным, нутряным, дохнуло ужасом. Руки мои медленно разжимались, шея львицы стала твердокаменной, я изо всех сил сжал сплетенные ноги и раздавил зверю ребра. Теряя силы, она зарычала, еще; я коленями ощущал подающиеся разломы костей и сжимая ей легкие, сердце, выдавливал душу и жизнь из судорожно разевемой пасти.

6
{"b":"41107","o":1}