ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Мать всхлипнула, тронула меня за руку:

- Ты чем-то заболел?..

- Прости... - я обнял ее. - Нет, нет, меня не обидят... я очень, очень талантливый. И это вы мне дали...

Сестра хмыкнула:

- И хвастунишкой стал. Раньше был скромнее... - И погрозила Диме. - Больше не наливай. И сам не пей, хотя... все твои секреты давно уже проданы американцам начальниками...

Слава богу, начался бессмысленный современный разговор...

Утром я отозвал Лену в сторону, тихо попросил: - Можешь сделать одну вещь?

- Так и знала, не просто приехал... - желчно заключила сестра. - Всю жизнь скрытный, как хорек... Тебе что, канифоли купить? Помню, умолял достать для смычка. Сейчас всего как грязи. Тебе килограмм? - Нет. Мне не канифоли... Мне, Лена, нужен чек... Как будто бы я купил в вашем городе... скрипку.

- Зачем? Ты же свою не на свалке нашел? - Можешь сделать чек на сто сорок семь миллионов старыми? - упрямо наступал я, стараясь улыбаться. - Не пугайся, бумага ни в какие инстанции не пойдет... хочу разыграть приятеля. - Так тебе "липа" нужна? No problem... Я вернулся из закрытого города в свой, прижимая к груди футляр из-под скрипки, словно в нем и вправду покоится драгоценный инструмент. Для весу положил внутрь завернутую в газеты пустую бутыль 0, 75 из-под вина - сделал это в ванной у родных. Если за мной продолжают следить, должны поверить - ездил не зря. Справка лежит в кармане пиджака. Деньги - во внутреннем кармане меховой куртки, которую мне подарила сестра. Хорошая Лена, умная... Я спокоен за своих стариков, коли они живут у нее. Но не подумайте, что я всю жизнь такой равнодушный, бесполезный для них... Раньше со своей зарплаты если не каждый месяц, то через месяц я посылал часть денег матери и сестре с ее детьми, но все мечтал приехать, что называется, на белом коне - лауреатом какого-нибудь венского или парижского конкурса... Но чем далее в жизни, тем становился я ниже ростом в своих глазах, а ведь то, каким тебя видят люди, зависит прежде всего именно от того, каким ты видишь сам себя. Да что объяснять, вы и так поняли: я гибну... Единственное, что я не мог не сделать, - перебросил телеграфом деньги (свои, российские) из Железограда Лии Орловой... Прости, Володя.

На автовокзале никто меня, к великой радости, не встречал - ни Ани не было здесь, ни соглядатаев маминских. Да ведь и автобусов по этому маршруту бегает шесть или семь за день, все не проконтролируешь. Особенно в сумерках - я нарочно приехал под вечер. Юркнул в троллейбус, в Студенческом пересел на 38-й автобус и в лесу, возле больницы, сошел. Теперь надо срочно переложить из хранящегося в ординаторской чемодана скрипку в футляр - и у нас с Наташей с этой секунды появятся свободные большие деньги. И мы сможем исчезнуть из города. Я гибну, но я счастлив... Инфекционный корпус темнеет в глубине двора. Светится окно приемного покоя. Я, оглядываясь, зашел - за столиком сидела в очках, слегка откинувшись, читая книжку, толстая бабка, похожая надменностью лица на старого генерала на пенсии.

- Нина у себя?

- Шастина? - Дежурная очень строго поверх очков глянула на меня. - У ей сегодня отгул.

- Ой, ой! (Я же не знаю, где она живет. Да и не нужна она мне сама - мне нужен мой чемоданчик.) Уважаемая товарищ дежурная, мне бы чемоданчик свой забрать... - Какой ишо чемоданчик? - Чемоданчик... в ординаторской... в шкафчике слева, где халаты висят. - Без врачей никуда не впуш-шу. - Так там одежда моя... скрипка... (Ах, зря я про скрипку!) - Вона же у тебя скрипка... - резонно кивнула бабуля на мой желтый футляр. Идиот. Не так повел разговор. А как надо? Я погладил лоб и щеку. Что же, что сказать? - Мы на ремонт отдавали... - пробормотал я. - Там струна была лопнутая... Сейчас же не те струны, что раньше... - Да-а, нынче многое не то... - И вдруг бабуля смягчилась. Оглядела меня еще раз и, видимо, решила: музыкант не может причинить вреда больнице. - Ну, можешь пройти. Там Юрка, медбрат. Ежли отдаст, забирай... Действительно, в ординаторской перед работающим телевизором на коврике сидел в позе лотоса молодой стриженый наголо человек с блаженной улыбкой, с замкнутыми глазами. - Простите... - обратился я к нему. - Тут где-то чемоданчик мой... наверно, Нина говорила. Заберу?

Продолжая улыбаться, медбрат приоткрыл один глаз.

- Что? Ради бога.

Я сунулся в шкафчик - кажется, туда мы сунули мои вещи. В шкафчике висели два белых халата, на дне валялись старые женские туфли, но чемодана не было. Не было его и под столом, и в углу, за плоской кушеткой. Наверное, унесла домой. Придется идти к Нине, черт ее побери...

- Спирт пьешь? - спросил йог, он снова был с закрытыми глазами. - Есть такое неосознанное желание?

- Нет. Как тут моя сестренка в третьей палате? Пройти можно?

- Такая миленькая? Увы, желтуха. Да и дизентерию подхватила. Пожалей себя. Бедная моя красавица!.. Если загляну - бросится рыдая на шею: "Забери меня отсюда!" А куда я ее заберу?.. Может, на поезд купить билеты, на какой-нибудь проходящий после полуночи? Незаметно отсюда на вокзал, как говорится, под покровом темноты? Но и в железнодорожных кассах ныне спрашивают документы. У Нины поклянчить какое-нибудь старое удостоверение? А как объяснить, зачем оно мне? Разве что выкрасть? Придется так и так идти к ней. Ишь, как в сказке, у царя Кощея... жизнь моя в иголке, иголка в яйце, яйцо в сундуке на горе.

- Вы не помните адреса Нины? - спросил я у парня.

Медбрат на полу открыл оба глаза:

- Здорово. А говоришь, что знаешь ее?

- Мы встречались у друзей.

- Лесная, семь, восемь. Запомнить легко. Многие помнят ее адрес, многие, - он снова закрыл глаза, блаженно улыбаясь. - Хорошая женщина, хорошая, любит это дело. И главное - верующая.

Я вышел из ворот больницы, автобуса не было видно. Надо дождаться ночи, чтобы не привести "хвост" к Нине. Иначе найдут через нее и Наташку... Забрел в осенний березняк, разжег крохотный костер в логу, возле черных выворотней. Надо как можно попозже, ближе к полуночи прийти к Нине. Вдруг на мою радость к этому времени у нее окажется в постели какой-нибудь хахаль - ей придется просто выдать через полуоткрытую дверь мой чемодан.

А может, в поезде без документов можно обойтись? Хорошо заплатить проводнице - вдруг устроит и меня, и Наташеньку в какое-нибудь пустующее купе? Боже, как я соскучился по ней... как же ей тоскливо и страшно в угрюмом инфекционном корпусе. Да еще, негодяи, подзаразили в столовой...

Но сейчас главное - вызволить скрипку.

Около одиннадцати ночи я увидел свет фар и малиновые огоньки возле больницы - подъехал и развернулся автобус. Я быстро затоптал ботинком угольки и, выбегая на шоссе, замахал руками. И уже на ходу автобуса запрыгнул в открытые двери. Поднявшись, среди пустых сидений привычно огляделся - все в порядке, здесь я - единственный пассажир.

14.

Что может сниться человеку, коль превратился он во сне в сиющую дрянью реку иль стол обеденный в говне.

Какие могут быть призывы к любви, к высокой красоте, когда облезлый и плешивый стоишь пред миром в наготе.

Какая может быть музы'ка, какой Бетховен и Моца'рт, когда на чреслах только лыко, и вместо скрипки в пальцах сжат

орущий гнусно поросенок... Какая может слава быть, когда мне хочется спросонок себя, себя, себя убить?

Убить, исчезнуть, раствориться, как кот в азотной кислоте... Уйти в колодцы, как зарница... что дым, исчезнуть в пустоте...

Но держит за душу, как ниткой,

как тросом тракторным, стальным любовь твоя - ночной улыбкой и лоном ласковым, живым...

И чтобы выжить, я ль не знаю - совсем не тот я на земле, каким кажусь я негодяю, идущему с ножом ко мне.

Да не покинет душу мужество, и не разверзнется земля, все потому что, потому что ты помнишь лучшего меня...

15.

Мне показалось, что я вошел в церковь - в сумеречной квартирке Нины горели разноцветные свечи, пахло то ли ладаном, то ли подожженными ароматическими травами, на полках и на столе в кувшинах теснились засохшие черные цветы, и тускло поблескивали по стенам пять-шесть русских икон и кресты разной формы и размеров... Шопен, Шопен, траурный марш: там-та-та-там.

19
{"b":"41152","o":1}