ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Notre vie est une voyage

Dans l'hiver et dans la Nuit

Nous cherchons notre passage

Dans le Ciel ou rien ne luit

Ни проблеска на небе, ни искорки в душе. А за спиной звякает очередная цепочка, щеколда, засов.

Она готова была меня выставить хоть сейчас... Ничего удивительного... C'etait regulier... Именно потому, что тебя раз за разом выпроваживают в ночь, ты в конце концов окажешься-таки там, где надо, говорил я себе... C'est la consolation...

- Мужайся... Courage, Ferdinand... - все повторял я, все подбадривал себя... Потому как раз, что везде тебе указывают на дверь... a force d'etre foutu... ты обязательно поймешь, увидишь, черт возьми... что же пугает их всех... всех этих козлов, там за краем, в конце, на донышке ночи...

Он кокетничает, опять кривляется, по своему обыкновению, Луи-Фердинанд, он знает, лучше всех знает, что же кровь леденит, сушит гортань и лишает сна, когда в иррациональном мраке персональной вселенной аукается душа.

Смерть. La Morte. Небытие.

А бессит, заставляет его фиглярничать и гнусно хихикать всеобщее нежелание переживать этот страх. Пройти его коридорами, ощутить каждую выемку, выступ, прикоснуться к каждому камешку бесконечного лабиринта и у холодной скользкой стены последнего тупика убедиться:

Черви, черви... asticots...

Ни до, ни после ничего нет. Только вот это - легких дрожащие розовые пупырышки, день и ночь чавкающие кишки, голову болью разламывающие мозги - шкура, кости, мясо.

Да!

А значит и нет иного смысла и оправдания бытия кроме логики чувства и правды тела. Слушать и созерцать. Лежа на солнцем согретом берегу обмелевшей Гаронны под звуки аккордеона ощущать, смаковать, наслаждаться каждым оттенком радости и каждым нюансом боли. Вкусить, испытать, позволить плоти все, что только может она под равнодушным сводом небес на всегда готовой в лоно свое принять земле. И тогда, после этого не страшно будет уже, не больно умереть на солнцем согретом берегу обмелевшей Гаронны под звуки аккордеона.

Ferme tes jolis yeux, car les heurs sont breves...

Au pays merveilleux, au doux pays du re-e-eve...

Но люди заставляют себя и других прятаться и убегать. Убивать, насиловать, калечить. Нюхать ипрскую грязь, разящую пеплом, порохом и сортиром, госпитальные простыни марать кровью, гноем и спермой, водочными миазмами одуряющим потом, мочой и блевотиной заливать пароходные палубы и стены колониальных бунгало.

Унижение.

Ужас и страх - только это оставлено, дано в ощущениях, вычленено из бесконечной гаммы жизни.

- Суки, падлы, ублюдки, - хрипит Селин иступленно, - Вы сдохнете, все равно сдохнете, все до единого. Ваша злоба, ваша привычная опьяняющая подлость, она, в сущности, смешна, она не спасет, не защитит, под гадким илом, грязью и мраком ее, в тине темной души ждет, ждет своего часа, чтобы явиться, предстать во всей жабьей красе, хотите вы того или нет, правда.

Бесполезно.

Трагедия человечества в отсутствии воображения.

... Когда его нет, воображения, смерть - это пшик... peu de chose... У полковника же оно... d'imagination... отсутствовало начисто... и все несчастья его... a cet homme... проистекали от этого, а наши в особенности...

Только воображение, его холодная испарина, способно соединить людей не в кошмаре еженощного сомнамбулизма, а наяву, в кошмаре, ужасе и непотребстве будня. Не предрассветную взвесь света и тьмы разорвать диким криком, а в угрюмую ясность дня вломиться, волной всеобщего озноба всколыхнуть поверхность земли, пронзить отчаянием одиночества и обреченности.

Именно потому, что нет мудрого Судьи в небесах, именно потому, что разменял он свое величие и ехидство на подлость и низость бесчисленных орд себе подобных, лишь ужас, лишь адреналиновый столбняк кошмара может прочистить безумным мозги, разрешиться мигом покоя и облегчения.

Вздрогните, обомрите, гады, хоть раз в жизни!

Хрен-то там!

Отсюда с верхотуры, можно было орать все, что вздумается. И я попытался. Ох, как я их всех ненавидел Ils me degoutaient tous... Но лицом к лицу с ними, при свете дня очко у меня играло сделать это, здесь же, наверху, я ничем не рисковал.

- На помощь! Au secours! - заорал я, единственно только ради того, чтобы увидеть, какое это произведет впечатление. Никакого... rien que ca leur faisait... La vie... суета у них, у людей, отняла все... От своего собственного шума они оглохли... ils n'entendent rien.. Им на все наплевать. И чем больше город, чем выше, тем безнадежнее и тоскливее всеобщее безразличие... Je vous les dis moi... Я пытался пронять... Игра не стоит свеч.

Скрыться, сгинуть, исчезнуть...

Врет одержимый, сам себя гипнотизирует. Не выходит душа, не отделяется от тела, не отпускает и не щадит.

Неврастения, безумие, крик - вечны.

И опять он всем покажет поганый язык, харкнет, помочится. Не с сорокчетвертым стихом Иоанова благовествования, не с акафистом, не с песней возвышенной воскрешения еще раз выскочит на помост. Явится непристойные делать коленца, с гнусным, похабным рассказом о смерти, рассказом о десятках, о сотнях, тысячах смертей будет стараться взбесить, разъярить себе подобных.

Но не обломится ему. Ужаса очистительный ветерок не передернет плечи. Не спасти ему никого.

И самому не найти избавления. Потуги гнусные, анального прохода сокращения не помогут. Не высрать ему, не выдристать никогда свою боль. Не дойти, не добраться, не распластаться сверхчеловеком за краем ночи.

Такие дела.

Он плакал... Il pleurait... Он дошел до конца, до предела, как все и до, и после него. И оказался один... tout seul... там, где идти уже некуда. Конец... le bout du monde... Твое горе, несчастье, оно сказало свое последнее слово... ne vous repond plus rien... теперь лишь путь назад, к людям, какие уж они ни есть. Выбирать не приходится в этот миг, потому что даже для того, чтобы заплакать... pour pleurer... всего навсего, нужно вернуться туда, где все начинается, вернуться к ним.

........

Оба сидели рядом, грустные и убитые, как после бури, выброшенные на пустой берег одни. Он смотрел на Соню и чувствовал, как много на нем было ее любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят.

.........

Славная, чудесная Молли, я хочу... je veux... если ей случится, не знаю уж где, это прочесть, чтобы знала она, я нисколько не изменился, я люблю ее и буду любить... toujor a ma maniere... когда захочет, она может приехать сюда... ici... мой хлеб и мою неведомую судьбу разделить. Если стала уродиной, не беда. Мы и так уживемся... Nous nous arrangerons... Я столько ее красоты ношу в себе, такой живой, такой яркой, что этого хватит нам двоим лет на двадцать, не меньше, до тех пор, пока живы будем...

Вот так.

Чирикнуло птичкой аксант-эгю нежное женское имя Селина. Проплыл в небесах облаком, тучкой, хищный акулий, словно с портрета безглазого певца революции Николая Островского срисованный профиль доктора Детуша, и наша бутылка осталась початой, стаканы неопустошенными, пошлости несказанными, глупости несовершенными.

Лишь горит румянцем лицо, лишь глазам мешает закрыться резь и звенит голова, полная истошного, дикого крика. Ничего удивительного.

Куда как труднее, куда как мучительнее дается нам, в сравнении с дефекацией, речь.

1992

*) выражение "Экскрементальный фестиваль" заимствовано у Курта Воннегута и помимо всего прочего, знак искренней признательности шутнику из Индианы, коему автор обязан не одним лишь только знакомством с безумным миром of one nazi sympathizer.

2
{"b":"41193","o":1}