ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Итак, надеюсь, после тягостного общения с несостоявшейся матерью Мариной Сычиковой уважаемой публике будет приятно познакомиться с вполне состоявшимся отцом, Николаем Валерьевичем Бочкаревым. Папой славной четырехмесячной девочки Ксюши, Ксении. Впрочем. с женским времяисчислением знакомый понаслышке, Коля едва ли станет возражать, впиши ему автор в паспорт, скажем, полугодовалого мальчика Максима. Видите ли, маму, родительницу своего первенца, Бочкарь не видел уже больше года, никаких достоверных сведений о ней не имеет, и, если ему наврать, будто подверглась oнa той же самой болезненной и унизительной процедуре, каковую так жаждала Мара, он и этому, конечно, поверит.

Да, ничего Эбби Роуд не знает о девочке Ксюше, не может купить ей банку яблочного пюре или погремушку в виде красной собачьей морды. Ведомо ему только одно,- где-то на огромном пространстве, красным волнующим цветом выделенном на политической карте мира, в европейской, вероятнее всего, звездочкой столицы отмеченной части живет, и томится, и зовет его Зайка, Ира, Ириша, Ируся. Ирина Борисовна Владыко, наследница фамилии, которая, не станем и этого скрывать, покоя не давала скудоумным нашим южносибирским острословам вплоть до восемьдесят третьего года.

Значит, так, у первого секретаря Южносибирского обкома Бориса Тимофеевича Владыко было три дочери, две умные, а младшая Ириша. (Ситуация, вообще говоря, для Руси обыкновенная.) Старшая, Светлана, окончила аспирантуру Московского горного института и вышла замуж за хорошего человека, которому, придет время, сошьют такой же, как у свекра, генеральский мундир с синими лампасами. Средняя, Елена, к научным изысканиям особого пристрастия не питала, освоила в том же, скульптурной крышей знаменитом доме на Ленинском проспекте курс экономики горного производства, а попутно вышла замуж, и тоже за хорошего человека, воспитанного хозяином кабинета в одном из тех небоскребов, что погребли под собой и Собачью площадку и улицу Молчановка, окончила институт и уехала в легендами овеянную Персию помогать Грибоедова невзлюбившему народу осваивать богатство недр. А вот Ириша связалась с сумасшедшим наркоманом, известным мерзкой кличкой Бочкарь, и родила от него девочку Ксюшу.

Впрочем, сознаемся, и не с ним одним, но бесштанного прощелыгу, согласитесь, это ответственному работнику любого уровня снести нелегко, а уж облеченному такими полномочиями, как Борис Тимофеевич, уж никак нельзя. Конечно, он может винить жену, винить, попрекать, считать, будто забаловала, по курортам, по санаториям затаскала, ну а что прикажете делать с крохой, в три года хватившей полстакана (под пельмени), конечно, слегка разведенного водой, но все равно уксуса. Был ли то знак свыше или фокусы той злополучной двойной, невооруженному глазу невидимой спирали - определенно установить едва ли возможно. Во всяком случае, девочка (которой врачи не уставали предсказывать... язык, признаться, не поворачивается сказать, в общем, все краснели и мялись) получалась неправильной, росла всем назло упрямой, своевольной и с наклонностями совершенно неподобающими.

Пристрастилась, например, очень рано бесшумно открывать по вечерам объемистый "Розенлев" и, не зажигая в кухне свет, быстрыми глотками отпивать золотистую вязкую жидкость из бутылок с цветастыми венгерскими, болгарскими, но чаще итальянскими этикетками. Да, любил папаша сыр (домашний, приятелем-сокурсником довольно регулярно с оказиями присылаемый сулугуни) миланской горькой запивать. Ну, и дочери, черт бы ее побрал, полынный настой пришелся по вкусу.

Кстати, еще товарищ Владыко Б. Т. очень любил творог (на завтрак, как правило, предпочитал всему прочему), и пусть за восемнадцать лет его руководства в целом по области надои выросли лишь в отчетных докладах, зато две поточные линии по производству творога и сырковой массы в самом деле вступили в строй действующих на Южносибирском гормолзаводе на три месяца раньше запланированного.

Однако мы отвлеклись, не о папаше вовсе речь, о его дочери, о ученице сорок первой школы Ирине Владыко, хотя, конечно, нельзя не сказать, пусть и скороговоркой,- вот не испытывал Борис Тимофеевич к ней жалости. Тощая, белобрысая, синеглазая, в чужих людях вызывала душевное движение, а его, представьте, раздражала, ну, что бы ни сделала - все не так, двум старшим умницам не чета, никакого сравнения. И то еще правда, не хотел ее вообще Борис Тимофеевич, не поверите, но как чувствовал,- опять девка, ох не хотел. В общем, было за что пенять супруге Екатерине Степановне, когда вдруг схватывал государственную голову Бориса Тимофеевича незримый обруч и стягивал затылок к переносице.

И все-таки Бог с ним, с товарищем Владыко, примет пятерчатку отпустит, займемся все же его потомством. Значит, так, пока Ирина водила дружбу с распущенной (и в одежде, и в разговоре) дочкой директора Южносибирского химкомбината (лисы и подхалимки), пока неизвестно чем занималась на даче наглого сынка начальника областного УВД (вот уж тупица невыносимый), естественным испарением Борису Тимофеевичу как-то удавалось регулировать уровень желчи в чаше терпения, но перед выпускными экзаменами расплескалась драгоценная жидкость.

Итак, в январе, когда дом отдыха "Шахтер Южбасса" заполняли школьники областного центра, разгульным вечером на лестнице между танцевальным холлом и столовой сидел человек и проповедовал всеобщее братство. Это был Эбби Роуд. Он приехал в обед к музыкантам, шумно лабавшим сейчас через исключительно ненадежный антиквариат под названием "ТУ-100", и, испытав сразу, без промедления на себе действие всех имевшихся в распоряжении лажовщиков веселящих веществ, к ночи пришел в благостное состояние безграничной любви ко всему сущему. Он сидел на ступеньках и говорил, мимо вверх и вниз сновал цвет школ всех уклонов, кто-то останавливался, задерживался, присаживался рядом, уходили, приходили, трепали Колю по голове, снизу ухала музыка, сверху раздавались крики и смех, вечер раскрутился на полные обороты, когда от очередной сверху вниз сыпавшейся компании отделилась худая синеглазая девчонка и остановилась послушать гуру. Потом ушла, и надолго, но все же вернулась и уже простояла до полуночи возле перил, сверху глядя на странного незнакомца.

Когда же стали гасить свет и шум переместился из залов и коридоров в комнаты, девушка, то ли с удивлением, то ли с высокомерным недоумением слушавшая пророческие речи, наклонилась, заглянув умнику в лицо, и спросила:

- Философ, а смерть есть?

- Нет,- был категоричен и краток Бочкарь.

- А что же есть? Любовь? - теперь уже, очевидно, не без доли, увы, ехидства продолжила допрос Ира Владыко.

- А есть неумение пить,- рассердился мудрец.

- Это как?

- А так,- пояснил Эбби Роуд заблудшей овечке.- Это тебя на Рождество здесь Карась снегом умывал?

- Карась? А, Щуплый. Возможно.

- Так знай, упасть и отрубиться - это так дворники киряют. А кир не бесчувственность, наоборот, сверхчувствительность, крылья, любая дурь вообще - она ключ к чувствам, ну, шестому, седьмому, ты сама еще не знаешь какому, она просто сгусток вселенской энергии, скопленный листьями, зернами, травами, ночью извлеченный по древнему рецепту. Когда она в тебе, ты раскрепощаешься, становишься частью смысла, твой внутренний глаз открывается и ты видишь волшебные огни Мироздания и можешь беседовать со всей Галактикой наяву. Надо только включиться, надо найти свою дозу, свою дурь, надо только поймать волну, отозваться на зов...

- Значит, ты думаешь, есть душа? - негромко спросила Ира, заглядывая Коле уже прямо в глаза.

- Конечно,- ни секунды не колебался Бочкарь, сказал - отрезал, и тотчас же удивительная особенность улыбки недоверчивой этой особы открылась ему. В движение приходит не столько нижняя, как у подавляющего большинства граждан, сколько верхняя губа, и обнажаются два передних резца, и сходство с пушным промысловым зверьком, до того лишь воображаемое, становится явным.

"Зайка",- подумал Коля.

После зимних, в доме отдыха проведенных каникул Ириша, кою мама Екатерина Степановна по окончании десятилетки давно уже наметила определить на лечфак Южносибирского мединститута, вдруг, надо же, увлеклась столь необходимой для овладения самой гуманной профессией наукой биологией и вечера проводить стала на заседаниях школьного ученого общества. Что это были за заседания, проходившие, понятно, не среди в формалине законсервированных упырей, автор догадливым читателям объяснять не станет.

65
{"b":"41197","o":1}