ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

- Альберт, спускайтесь, я все объясню! - кричала подошедшая Полина, с перепугу перейдя на "вы".

- Альберт, а ты мне пятьсот тысяч карбованцев должен!!! - белугой заревела за забором невыспавшаяся Елизавета Архиповна, по горло сытая семейными неурядицами мексиканских миллионеров. Альберт же лишь рассмеялся и скрылся в кроне дерева. Некоторое время крона тряслась и подрагивала, затем все стихло.

- Нет, с меня хватит! Сколько можно в бирюльки играть?! - воскликнул лейтенант Урбанидзе и замысловато выругался по-грузински.

- Тенгиз, что случилось? - спросил подошедший похмельный участковый Второпяхов.

- Да у старика Альберта белая горячка. Залез на свою бесстыжую. Солнца, мол, нету, и не будет, говорит. Полезу, сниму этого старого... - далее последовал еще один грузинский идиоматический оборот.

- Давай, только смотри, осторожнее. Я тебя здесь дождусь.

Второпяхов стрельнул у Матвея сигарету, с неприятной гримасой посмотрел на Полину, и стал наблюдать за восхождением лейтенанта Урбанидзе. Тот полностью повторил путь Альберта: по лестнице, по веревке, по веткам. Крона заходила ходуном, послышался отборный мат, затем на двор упала милицейская фуражка и снова наступила тишина.

- Тенгиз! Тенги-из!- позвал Второпяхов после недолгой паузы. Ответа не последовало. - Черт знает, что такое... Тенгиз!!!

Через минуту крона снова затряслась, через полторы Урбанидзе уже спустился по веревке и начал стремительно спускаться по лестнице. Оказавшись на твердой земле, он вздохнул с явным облегчением. Второпяхов протянул ему фуражку, Урбанидзе посмотрел на нее с полным непониманием, затем окинул пустым взглядом участкового и водрузил убор на голову, но козырьком назад.

- Тенгиз... Ты чего? И где старик?

- Зайку бросила хозяйка, под дождем остался зайка. Со скамейки слезть не смог, пневмонией заболел. - отчетливо, но с ужасным грузинским акцентом продекламировал лейтенант, повернулся и убрел, не разбирая дороги. Второпяхов бросился к дереву.

Спустился он через пять минут, терзаемый одышкой.

- А там никого нет, друзья мои. Вот так-то. - и, хлопнув Матвея по плечу, участковый бодрым шагом покинул двор, насвистывая "Подмосковные вечера".

Какова была дальнейшая судьба героев этого странного происшествия, Матвей узнал год спустя от Елизаветы Архиповны, у которой он снял комнату. На сей раз Матвей приехал с тихой и скромной девушкой Катей, которая никогда не вела философских диспутов, зато очень любила Матвея. Итак, удалось выяснить следующее: лейтенант милиции Тенгиз Урбанидзе после полугодичного интенсивного курса лечения в психиатрической больнице уволился из органов, женился на Марианне из винного и стал детским писателем. Второпяхов тоже уволился, только писателем не стал, а, бросив семью, постригся в монахи. Старик Альберт больше не появлялся. И только Елизавета Архиповна, мучимая с тех пор жестокой бессонницей, все так же работает в санаторской столовке.

Былое и дамы.

Море неспешно плескалось где-то под ногами. На другом краю залива огромный ствол пушки-трубы, достигавшей едва ли не половины высоты Останкинской башни, зло плевался желтым дымом в предвечернее небо...

Матвей сидел на молу, пил лимонад и курил, задумчиво глядя в горизонт, где свинцовое небо сливалось с таким же свинцовым Азовским морем. Позади на молу местные мужики из чистого азарта тягали из моря бычков в палец размером, чайки занимались тем же, но уже для пропитания. С вокзала доносились комкаемые сильным ветром объявления о входящих и исходящих поездах. В общем, ничего необычного не происходило в этот обычный октябрьский вечер в этой части славного города Мариуполя. Просто Матвей убивал свободное время, сидя на молу и запивая горький дым крепких французских сигарет местным карамельным лимонадом. Он методично перебирал воспоминания, разложенные по картотекам памяти, иногда вытаскивая какое-нибудь одно, чтобы попристальнее его вспомнить и переоценить ситуацию, посмаковать былые встречи, беседы, дела, чувства... И меньше всего хотелось сейчас с кем-либо разговаривать.

А хотелось просто вернуться лет этак на восемь назад. В свои шестнадцать. Когда все было просто. Мир не казался таким сложным и недобрым. И время шло совсем по-другому. Школа. "Годы чудесные". Где было восхитительное и отвратительное чувство единства. С такими же, как он. С немножко другими. С совсем не такими. Но - единство. Вместе они составляли боевую единицу. Именуемую классом. Восхитительно, что они были вместе. Один за всех, и все за одного. Красивые и умные девчонки, сильные и ловкие мальчишки. Отвратительно, что класс не терпел индивидуализма. В любом виде. Один в поле - не воин. Если он, конечно, не супер ниндзя из модных гонконговских видеофильмов. Но, так как суперов в округе нет, будь добр не выделяться. Будь, как все. И мы поможем, поддержим. Все, как один. Один, как все. Впрочем, Матвей не стремился к каким-либо конфликтам с общественностью. Он читал целую кучу интересных книг почти одновременно, и на раздумья о суетном мире времени не оставалось. Увлекшись скандинавским эпосом и "Пиром" Платона, он настолько выпал из реальности, что ежедневную школьную повинность, быт, да и вообще все, что не относилось к книгам, воспринимал как сон. И был весьма удивлен, когда в один прекрасный день в курилке на школьном чердаке, (курить Матвей тоже стал под воздействием большинства. Это было почетно. И, хотя поначалу этот процесс ему совсем не нравился, он быстро привык, втянулся.) ребята задали ему вопрос:

- Слышь, Матвей, а девчонка у тебя есть?

Вопрос застал его врасплох. Вот о чем он совсем не думал, так это о девчонках. Он их просто не замечал. Они всегда были чем-то нереальным, не относящимся к сфере его интересов никаким боком.

- Нет... А что?

- Да нет, просто странно. У всех есть, а у тебя нет.

Этим разговор и закончился. Ничего больше ему не сказали, на него никто не давил. Одноклассники всегда очень уважали Матвея: на любой контрольной у него можно было свободно списать. Но этот разговор затронул какие-то до того молчавшие струны в Матвеевой душе. Впервые за полгода вечером он вышел на прогулку. Он кружил по своему двору, куря сигарету за сигаретой, постоянно встречал парочки, обнимающиеся, целующиеся, прогуливающиеся; знакомые и нет. С одной стороны, это зрелище волновало его, заставляло тревожиться, беспокоиться, совершенно, казалось бы, без причины. С другой же стороны, Матвей искренне недоумевал: "К чему все это? Что им из этого? Зачем? И зачем это мне?!".

Домой он вернулся не только не успокоенный, но, напротив, взволнованный донельзя. "Эдда", Платон и Сенека были забыты. Из пыльной утробы кладовки на свет божий были, по совету матери, извлечены Петрарка, Данте, Шекспир и Александр Сергеевич Пушкин. Всю ночь Матвей посвятил скрупулезному изучению сокровищницы мировой поэзии, так что в школу он пришел невыспавшийся и рассеянный. Изо всех сил стараясь не заснуть на химии, он украдкой принялся рассматривать девчонок, пытаясь отыскать то самое, ради чего с ними стоит встречаться. Да, за последнее время они несколько похорошели. Дурацкие косички сменились модными прическами. Кое-кто начал подкрашивать свои мордашки. Почти у всех под блузками выросли округлости. Ну и что? "Нет, чего-то я тут не понимаю. Может, я урод какой? Ни о чем подобном я в жизни не читал. Но тогда почему меня к ним так тянет? И почему, черт побери, я так волнуюсь, глядя на их округлившиеся груди?". Сейчас, оглядываясь на восемь лет назад, Матвей лишь усмехался: так получилось, что за те одиннадцать лет, что он умел читать, он прочел массу литературы. Кроме художественной. Он запоем читал историю, до дыр зачитывал философские трактаты, глотал справочники по математике и физике. Но стихи и проза до поры были для него недоступны. Разве что, эпос разных народов иногда удостаивал он своим вниманием, и, если попадались в этом эпосе любовные сцены, он их просто обходил, как не имеющие отношения к существу вопроса.

5
{"b":"41291","o":1}