ЛитМир - Электронная Библиотека

Егор опять собрался уходить. К кому на этот раз, Лилечка не знала. Либо коллега, либо пациентка. При его цельнометаллическом графике романы возможны только производственные. Но тридцать пять не двадцать, и Лиля не устраивает больше слежки, не караулит в соснах перед больницей, не допрашивает, наглотавшись валерианки, а Егор не торопится открыть имя новой разлучницы, длит интригу. Впрочем, к своим тридцати семи он-таки вырастил из Лилечки ту, о которой мечтал с самого начала: она принимает его как стихийное явление. Сегодня есть. Завтра нету. Живем по обстоятельствам.

Мама до сих пор не устает напоминать, что€ она сказала, когда Лилечка познакомила ее с Егором: “Пеняй на себя, дочка”.

Дома пока ночует, но редко. За ужином помалкивает, смотрит испытующе. Будто проверяет, не закралось ли в решение ошибки, точно ли не может он с ней жить. Спать ложится в детской, стелет в проходе между кроватями мальчишек.

— Ну, ты ведь сачок насчет секса, я так понимаю, — говорит Марина, давняя Лилечкина подруга и с недавнего времени начальница. — А твой-то гигант. Вот ему и давит.

У самой Марины грустный многолетний роман с заведующим третьей кардиологией, вдовцом, обремененным дочерью-наркоманкой. Каждый раз, когда у Марины срывается свидание с Павликом из-за того, что у Кати ломка, или ее забрали менты, или она решила вешаться, и Марина проводит очередной одинокий вечер при свечах, она является на работу с недоеденными деликатесами, устраивается после утреннего осмотра в кабинете и принимается анализировать несчастливую Лилечку.

— Ты не обижайся, Лиль. Но заметно же. Просто чаще надо с ним, понимаешь. Чаще. Чаще.

Лилечка любуется тем, как из судка под рассуждения о ее вялой сексуальности одно за другим улетают канопе с ветчиной и креветками — будто тарелочки для стрельбы влет, а на стол, прямо на чью-то историю болезни, словно отстреленные гильзы, падают освобожденные от канопе зубочистки — и ей становится легче. Стихии стихиями, но кое-что навсегда. Например, это странное умение казаться кем-то другим. Лилечке не привыкать к неожиданным толкованиям собственной персоны. В восьмом классе отправилась на гандбольный матч, поболеть за подругу. Стоит возле ворот, никого не трогает. Вдруг подлетает тренер: “Ничего себе капитан! Все давно переоделись, она тут ворон считает!”. Соседка долгое время считала ее радиоведущей: “Да нет, не разыгрывайте. Я же слышу! Я вас каждое утро в машине слушаю”. Совсем недавно старушка Арзуманян в палате люкс, из тяжелых, поманила ее к себе, усадила.

— А вы, доктор, простите, армянка? Я вот смотрю на вас…

— Нет, простите.

Соломенные волосы, молочная кожа — как можно было предположить в ней армянскую кровь… Старушка вздохнула задумчиво. Лилечка встрепенулась, наклонилась поближе:

— Я на первом курсе с Геной Межлумяном поцеловалась. Это не в счет?

Старушка из вежливости улыбнулась, но шутить не была настроена. О чем-то серьезном поговорить хотела.

— Да-да, молодость… первый курс, поцелуи, — покряхтела она, сворачивая разговор.

Лилечка после долго вертелась перед зеркалом в ординаторской, трогала свой нос, щупала скулы. И весь вечер напевала: “Ах, сирум, сирум…”.

Арзуманян умерла через два дня: тромб, медсестра не успела довезти до реанимации.

Один-два раза в месяц, всегда неожиданно, Лилечка срывается в Москву, к любовнику. Андрей наезжает туда из Воронежа. Он сценарист, пишет для сериала “Терапия” и в столицу мотается часто. Но к Лилечке в Смоленск не может. Женатый человек. Жена — бывшая актриса, играла в Москве, знакома с начальством Андрея, и отследить его незаконные перемещения ей ничего не стоит. Ему, однако, ничего не стоит прилепить лишний день к легальной московской поездке. Поэтому — исключительно в Москве и только суточные свидания, словно кто-то из них отбывает тюремный срок.

Познакомились осенью в подмосковном пансионате. Марина вытолкала Лилечку в отпуск, отдохнуть с детьми, отвлечься от семейных руин. Андрея пригласил продюсер — обсудить в расслабляющей обстановке сюжетные линии. Продюсер в первый же день расслабился сверх всякой меры, так что Андрей остался без дела и отправился скучать в зимний сад, где Лилечка, заслав мальчишек на коллективную велопрогулку, собиралась дописать отчет для главврача (тот был большой любитель статистики). От медицинской темы и оттолкнулись. “Вы врач? А я про врачей пишу”. Оттолкнулись и поплыли — и как-то незаметно к исходу недели заплыли за буйки.

Многое было за то, чтобы этот роман начался и, начавшись, увлек ее на самую глубь. Разумеется, им сводничала осень: стягивала нежную петлю туманов, дурманно дышала сухой листвой. И, разумеется, на ночных прогулках-посиделках, которые доставались им после того, как отключались измотанные велосипедом и лесными тропинками дети, Андрей держался на “отлично”: не напирал, но и не запаздывал, и каждую черту переступал уверенно и красиво. В постели он оказался чутким и основательным, и настолько не похож на неистового Егора, который каждый раз словно беса из нее изгонял, что Лилечка почувствовала себя так, будто новая жизнь началась. Все выглядело предрешенным, она обожала привкус судьбы.

— У меня так торжественно внутри, что снова хочется перейти с тобой на “вы”.

— Погоди, я чепец надену.

— Насмешница!

— Не обращай внимания. У меня у самой — торжественно.

Захлестнуло с головой, готова ради взбалмошных этих свиданий метелить в Москву, отрывая деньги от скудного своего бюджета, с трудом договариваясь с коллегами о подменах, возбуждая любопытство всего отделения. Скрывать такое от подружки-начальницы чревато, пришлось рассказать.

— Ну, ты даешь, — удивилась Марина. — Сразу так радикально? Лиль, ну, не думала, что так тебя задену, правда. Мужчина-то стоящий?

В декабре Егор ушел окончательно, с вещами. Ушел неожиданно мягко, без скандала. В стены кулаками не лупил, не рассказывал, что Лилечка пожирает его мелкими кусками и скоро прожрет насквозь.

— Растешь, Карагозов, — попрощалась с ним Лилечка в подъезде. — Интеллигентно уходишь. Любо-дорого.

В прошлый Большой Уход, через два года после рождения Саньки, пытался уйти вот так же чинно, предварительно объяснившись с детьми: Тима по-взрослому за столом, гипнотизирует стену, Саша в гамаке пузыри пускает, два чемодана посреди ярко освещенного холла — как значок “пауза”.

— Мы с мамой очень разные люди. Мы решили пожить врозь.

Но чинно тогда не вышло: задержался, испортил финал. У Лилечки после все руки были в синяках. Нужно было что-то последнее досказать, дообъяснить ей. Хотя, казалось бы, объяснил еще в двадцать, когда узнал, что она беременна и будет рожать: “Я, Лиля, одомашниванию не поддаюсь. Учти”. Оказалось — нет, чего-то самого важного Лилечка никак не могла понять, и Егор хватал ее за руки своими пятипалыми капканами, сжимал добела.

— Ты не хочешь понимать меня, Лиля! Не хочешь! С тобой, как в комнате с глухонемыми, Лиля! Душно мне, понимаешь? Все эти твои обеды воскресные! Этот запах полироли!

А в мятущемся взгляде страх: вдруг снова — ошибся, снова не туда, и никакой новой жизни, яркой и праздничной, не будет, никогда уже не будет, совсем никогда… В детской мальчишки, таясь друг от друга, размазывают по щекам слезы… и Егор наверняка не решится к ним зайти. Постоит под дверью, мрачно шепнет: “Спят. Не буду будить”, — и затопает решительно на выход, как солдатик в увольнительную.

Жалко его безумно… С Лилечкой жалость неизменно проделывает странный фокус: как только ужалит — эмоции отключаются, организм собирается пружиной, готовый немедленно действовать, вмешаться. Однажды спрыгнула с подножки отъезжающего троллейбуса, заметив на остановке раненого кота (успешно пристроен к больничной столовой, зовется Марио). Отравленная жалостью к Егору, Лилечка привычно собиралась, прицеливалась… но все, что могла в предлагаемых обстоятельствах, — затихнуть и ждать. Чтобы отбушевал поскорей, ушел, не терзал себя и всех вокруг. Он же при виде ее выжидающего спокойствия еще больше бесился. Называл чудовищем.

1
{"b":"415389","o":1}