ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Рунный маг
Происхождение
Гончие Лилит
Позволь мне солгать
Спецназ князя Святослава
Будет больно. История врача, ушедшего из профессии на пике карьеры
Очарованная луной
45 татуировок менеджера. Правила российского руководителя
Супруги по соседству

Потом она резко остановилась, принюхалась и подняла лапу. Стефан посветил между деревьями.

Собака опустила лапу. Стефан потянул поводок, но она сопротивлялась.

Длины поводка хватило, чтобы привязать ее к дереву.

Собака напряженно уставилась на большой валун, почти незаметный за молодым ельником. Стефан отошел немного в сторону и увидел проход между елями.

Он обошел валун и остановился как вкопанный.

Сначала он не понял, что это. Что-то белело в чаще.

Потом, к своему ужасу, он понял – это был Авраам Андерссон. Он был привязан к дереву, совершенно голый. Грудная клетка в крови. Глаза были открыты и смотрели прямо на Стефана.

Но взгляд был таким же мертвым, как и сам Авраам Андерссон.

Часть II

Человек из Буэнос-Айреса

Октябрь – ноябрь 1999

12

Проснувшись, Арон Зильберштейн долго не мог сообразить, кто он и где он. В туманных видениях сон тесно переплелся с явью, и ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, кто он теперь – Арон Зильберштейн или Фернандо Херейра. В сновидениях оба его имени часто менялись местами, и каждый раз, открывая глаза, он какой-то момент был в недоумении – кто я? Это утро, когда он проснулся и увидел слабый свет, пробивающийся через палаточную ткань, не было исключением. Он выпростал руку из спального мешка и посмотрел на часы. Начало десятого. Прислушался – все было тихо. Накануне вечером он свернул с главной дороги сразу после того, как проехал город под названием Фальчёпинг. Потом он миновал маленькую деревню, кажется Гудхем, и нашел маленький проселок, ведущий в лес, где он мог наконец разбить палатку.

В палатке он и проснулся, с трудом пытаясь вырваться из цепких объятий сна. Шел дождь – несильный, редкий, так что каждая капля, падая на палатку, сообщала о своем прибытии нежным шлепком. Каждый день, особенно по утрам, он мечтал о тепле. Осенью в Швеции было холодно. Он уже усвоил этот урок за время своей затянувшейся поездки.

Но скоро конец. Сегодня он доедет до Мальмё. Там он оставит машину, избавится от палатки и проведет ночь в гостинице. Рано утром на следующий день он переправится в Копенгаген, а во второй половине дня сядет на самолет, который через Франкфурт и Сан-Паулу доставит его в Буэнос-Айрес.

Он устроился в спальном мешке поудобнее и снова закрыл глаза. Можно еще полежать. У него болела голова, во рту было сухо. Накануне я переборщил, подумал он. Я выпил слишком много, гораздо больше, чем нужно было, чтобы уснуть.

Соблазн открыть рюкзак и достать бутылку был велик. Но он не имеет права рисковать угодить в полицию за вождение машины в нетрезвом виде. Прежде чем лететь сюда, он зашел в шведское посольство в Буэнос-Айресе, чтобы разузнать особенности правил дорожного движения в Швеции. Ему стало ясно, что наличие алкоголя в крови является очень серьезным нарушением и что полиция не проявляет в таких случаях никакой снисходительности. Это его немного удивило, поскольку он читал в газете, что шведы много пьют и частенько напиваются.

Ему все же удалось удержаться от искушения. Если его остановит полиция, от него, по крайней мере, не будет пахнуть спиртом.

Снаружи в палатку просачивался слабый свет. Он вспомнил сон. Во сне он был Ароном Зильберштейном и его отец, Лукас, был рядом. Отец был учителем танцев, он давал уроки в своей квартире в Берлине. Но это были уже последние, страшные годы – Арон знал это, поскольку у отца во сне уже не было усов. Он сбрил их за несколько месяцев до катастрофы. Они сидели в единственной комнате, где окна еще уцелели. Они были вдвоем – Арон и его отец, вся семья куда-то исчезла. И они сидели вдвоем и ждали. Просто ждали, и больше ничего. Сейчас, через пятьдесят пять лет, он думал, что все его детство было сплошным ожиданием. Ожидание и страх. Даже эти страшные дни, когда по ночам выла воздушная тревога и они мчались в бомбоубежище, не оставили в нем следа. Но это ожидание наложило печать на всю его жизнь.

Он вылез из спального мешка. Нашел таблетки от головной боли и бутылку с водой. Посмотрел на руки – дрожат. Он положил в рот таблетку и запил водой. Потом босиком вышел из палатки и помочился. Земля была мокрой и холодной. Через сутки меня здесь не будет, подумал он. Ни этого проклятого холода, ни долгих ночей. Он снова залез в мешок и застегнул его до самого подбородка. Ему все время хотелось выпить, но он держался. Потом. Нельзя рисковать теперь, когда уже все позади.

Дождь внезапно усилился. Все так, как и должно быть, сказал он себе. Я больше пятидесяти лет ждал этого дня. Я уже почти потерял надежду найти объяснение тому, что погубило мою жизнь. И тогда случилось то, чего я меньше всего ждал. По совершенно невероятной случайности в моей жизни появился человек и объяснил, что произошло. У него в руках оказался недостающий фрагмент головоломки. Случайность, которой по законам вероятности быть не должно.

Он решил, что сразу по возвращении в Буэнос-Айрес сходит на могилу Хёлльнера и положит цветы. Без него ничего бы не было. Где-то все равно существует мистическая, может быть, божественная справедливость, и она свела его с Хёлльнером, когда тот еще был жив, и через него дала ему ответы на все вопросы. Внезапное осознание того, что случилось с ним, когда он был еще ребенком, повергло его в состояние шока. Он никогда в жизни не пил так много, как в те дни после встречи с Хёлльнером. Но потом, когда Хёлльнер умер, он заставил себя бросить пить, вернулся к своей работе и начал разрабатывать план.

Теперь все это было позади.

Под мерный шум дождя он еще раз прокрутил в памяти все, что произошло. Вначале Хёлльнер, на которого он случайно наткнулся в ресторане «Ла Кабана». С тех пор прошло уже два года. У Хёлльнера уже тогда был рак желудка, который впоследствии свел его в могилу. Филип Монтейро, одноглазый официант, спросил, не против ли он разделить столик с еще одним господином – в ресторане почти не было свободных мест. И усадил его за столик Хёлльнера.

Они тут же выяснили, что оба – эмигранты из Германии, акцент был одинаковым. Он было подумал, что Хёлльнер принадлежит к большой группе немцев, которые после войны, используя загодя организованные нацистами каналы, сбежали от возмездия после краха тысячелетнего рейха. Арон даже не назвал свое настоящее имя – Хёлльнер вполне мог оказаться одним из тех, кто приехал нелегально, по фальшивым бумагам, может быть, его даже высадили с одной из подводных лодок, сновавших у аргентинских берегов весной 1945 года. Ему могли помогать и многочисленные нацистские группы, оперировавшие в то время в Швеции, Норвегии и Дании. Или же он мог приехать позже, когда Хуан Перон открыл объятья немецким эмигрантам, не задавая никаких вопросов об их прошлом. Арон знал, что в Аргентине полно подпольных нацистов, военных преступников, живших в постоянном страхе быть разоблаченными и все же сохранивших свои убеждения, в домах у них на почетном месте по-прежнему стоял бюст Гитлера. Но Хёлльнер оказался не из таких. Он говорил о войне как о катастрофе. Он вскоре понял, что, хотя отец Хёлльнера и был высокопоставленным нацистом, сам он – обычный эмигрант, уехавший в Аргентину из разрушенной Европы в поисках лучшей жизни.

Итак, в этот вечер они сидели за одним столиком в «Ла Кабане». Арон помнил даже, что они заказали одно и то же – тушеное мясо; повар в «Ла Кабане» готовил его великолепно. После еды они пошли прогуляться по городу – им было в одну сторону, он сам шел на Авенида Коррьентес, Хёлльнер – чуть подальше. Они договорились встретиться. Хёлльнер рассказал, что он вдовец, дети его вернулись в Европу. У него долго была типография, но недавно он ее продал. Арон пригласил его в свою мастерскую по реставрации мебели. Хёлльнер поблагодарил и с тех пор завел привычку заходить по утрам в мастерскую. Хёлльнер, казалось, никогда не уставал наблюдать, как Арон медленно и тщательно меняет обивку на стульях, принадлежавших какому-нибудь аргентинскому богачу. Иногда они выходили в сад покурить и выпить кофе.

27
{"b":"416","o":1}