Содержание  
A
A
1
2
3
...
111
112
113
114

Стеньке понравилось это, и он рассмеялся. А Черкашенин досказывал:

– Ходил еще Ермак Тимофеевич в Сибирь. Воевал он Сибирское царство и отдал то царство в подарок царю Ивану Васильевичу. А царь дарил ему со своего царского плеча богатую шубу да железный панцирь. Да не впрок пошел атаману донскому, Ермаку Тимофеевичу, тот подарок царский: ко дну потянул его панцирь, когда переплывал Ермак реку Иртыш… Погиб он, но слава его не сгинет во веки веков.

Стенька допытывался, – далек ли путь в Сибирское царство?

Старик молчал. Он слушал песню Дона.

– А далече ли плыть надобно до Персидского царст­ва? – спрашивал Стенька.

Дед продолжал молчать.

Легкий ветерок срывался со степи. Пенились волны в Дону. С Азовского моря гнало ветром кипучие валы. Трава в степи припадала к земле. Гнулись да поскрипывали ветки деревьев.

Старому атаману Черкашенину казалось, что чей-то далекий, с берегов Иртыша, голос летел сюда, к стенам Азова-города, отвоеванного у турок, приветствуя тихий Дон, приветствуя славу казачью…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Валуйский воевода послал гонца узнать, кто приска­кал. Гонец сообщил:

– Татаринов с станицей!

– Поставьте свечи в церкви, – сказал валуйский вое­вода, – покойник голову везет к царю!.. А ты, гонец, спеши в Оскол, предупреди-ка воеводу.

Гонец переменил коня и помчался в Оскол. В Осколе воевода, расспросив гонца валуйского, тоже сказал:

– Пропала буйная головушка!.. Скачи в Елец! Предупреди!..

Гонец переменил коня и помчался в Елец. Елецкий воевода разгладил бороденку, перекрестился и прошептал:

– Ну, царствие небесное ему, рабу божьему Михаилу!.. Скачи-ка, гонец, во град великий Тулу.

Переменив коня, гонец поспешил пыльной дорогой в Тулу. Там воевода был степенный и рассудительный. Он первым делом спросил:

– Кормили, поили ли атамана в Ельце? Где дали отдых?

– Нигде еды ему не давали! Питья – нигде! И отдыху нигде не бывало. Гонят и коней не меняют, – сказал гонец.

Тульский воевода накормил атамана Татаринова и ка­заков горячей пищей, дал вина по доброй чарке. Спать уложил. Велел и коней накормить, и просушить седла потные.

– С кем дружбы не вела беда лихая… – говорил сочувственно старик боярин, поглядывая на дорогу, ведущую к Москве.

В Коломне встречал Татаринова со станицей большой отряд стрельцов. Взяли в кольцо, приказали:

– Снимайте самопалы! Сабли – долой! Поедете в Москву под стражей.

Татаринов строго сказал:

– Всем сабли снять. Ружья отдать стрелецким голо­вам. Саблю свою оставлю при себе.

Заспорили с ним стрельцы. Но атамана переспорить не пришлось.

– Ежели вам, стрельцы, – говорил Татаринов, – сабля моя нужна, то берите, а я вернусь назад. А ежели вам и царю нужна голова моя, то моя сабля от моей головы неотделима. Поеду я к царю при сабле.

Въехали казаки на Красную площадь, окруженные стрельцами. Коней завели в Разбойный ряд. Казаков посадили в оковы. А атамана Татаринова под сильной стражей водворили в Посольский двор.

Царь приказал немедля позвать Татаринова в Золотую палату для допроса с очей на очи.

Когда атаман явился, пристав Савва Языков сказал Татаринову:

– Порядки для всех в Москве одни: сними-ка саблю!

Но гордый атаман не снял саблю, а заявил приставу:

– Не ты надевал, не тебе и снимать мою саблю. Ежели сам царь прикажет снять ее, тогда другое дело. В Москву я приехал не за разбоем, приехал голову отдать царю, коль будет надобно… Пойди, скажи!

Пристав ушел, но вскоре вернулся.

– Иди при сабле! Но руки держи от нее подальше!

Татаринов вошел в Золотую палату взволнованный. Увидел царя в золоченой одежде, сидевшего в высоком богатом кресле. Лицо государя было бледное. Глаза усталые.

Татаринов быстрыми шагами приблизился к царю, стал на колени, как подобало, и низко поклонился. В палате было тихо. Тишина тянулась долго. Наконец государь произнес надтреснутым, хриплым голосом:

– Ну, встань! Гордыня Дона! К добру ли встретились?

Татаринов поднялся не спеша. В глаза царь заглянул недобрым, тяжелым взглядом.

– Ну, говори! – сказал не скоро царь. – Кроме тебя, здесь нет никого. Стены немы в палате… Привез ли грамоты Фомы, которые вы отобрали на Дону у турецкого посла?

Татаринов ответил:

– Великий государь, ежели те грамоты посла не взял Степан Чириков, то сам Фома Кантакузин куда-нибудь запрятал их. Мы грамот не сыскали на Дону.

– Так! Вы грамот не сыскали! Ну! Дальше лжу го­вори!

Татаринов серьгой тряхнул:

– О чем же говорить тебе, коль ты, великий государь, во лже подозреваешь?

– О том скажи, как вы, разбойники, посла турецкого убили! Чьих рук то дело было – Старого? Твоих? Ивана Каторжного или кого?

– Всем войском, в полном всех согласии, приговорили и убили до смерти! – ответил, не колеблясь, Татаринов.

Царь, помолчав, спросил:

– А водится ли то меж государями?

– Меж государями, – отвечал Татаринов, глядя в гла­за царю, – не водится.

– Не водится? – спросил царь, приподнимая голову. – А на Дону?

– Господь помог, убили! – ответил атаман и тоже вскинул голову.

– Господь помог?! – Царь встал, тихо откашлялся. Глядит на атамана, пытая его совесть.

А атаман, бывалая головушка, совесть царя пытал. Когда ж пытать ее, как не в такое время? Глаза царя мутнели и туманились, а глаза Татаринова все больше разгорались. Царь сказал:

– Из-за того война пойдет с султаном! Идолы!.. Как крепость брали? Говори!

Татаринов начал рассказывать:

– Подкопами! Клали в подкопы порох. Порох пожгли. На стены лезли. Крепость забрали мы умом да храбростью. Легло людей немало. Можно ли, нельзя ли – пришли да взяли…

– А устоите ли? – спросил государь, несколько смягчившись. – Сколько теперь в Азове казаков?

– Донских казаков у нас будет тысяч десять. Да за­порожских черкас тысяч десять.

– А есть ли у вас хлебные и пушечные запасы, зелье, свинец, ядра? Где нынче кочуют ногайские мурзы со свои­ми улусными людьми?

– Ядер пушечных и всякого ружья в Азове много; а зелья, и свинцу, и хлебных запасов нет нисколько. И кормимся мы рыбой да зверьем промышляем. А то, что нам прислал ты, великий государь, со Степаном Чириковым и с Иваном Каторжным, зелье, да свинец, да другие запасы, – все изошло. Стены худые в крепости заделали, проломанные места починили… А мурзы ногайские почали быть с нами в дружбе и по нашему указу кочуют ныне без страха и склоняются под твою государеву руку.

Государь вздохнул, помолчал и опять спросил:

– А куда ж подевались письма, которые были при турском после?

– Великий государь! – еще смелее сказал Татаринов. – А были ли какие письма у Фомы, мы то не ведаем. И где он те письма ухоронил, мы не дознались. И на Дону, и в Азове мы о них ничего не слыхали. И никому из нас про то не ведомо. Он ведь, Фома, пройдоха и лазутчик был не из простых…

– Если солжешь, – сказал царь, – то лжу твою, Татаринов, и пепел твой пущу из пушки по ветру! Ты слышишь?

Татаринов сказал, не дрогнув голосом:

– На лже мы не родились, государь! Ежели сыщутся те грамоты – пришлем тебе, не медля часу.

Царь сдвинул брови.

– А запорожские черкасы не хотят ли с вами разодраться или какого сделать дурна? Живете ли в мире?

– Живем мы в мире… А в нынешнем году стычка некая была, в Филиппов пост. Атаманишка Петро Матьяш учал бунтовать. Хотел было половину Азова-крепости себе забрать. Не вышло дело. Сами же черкасы на то согласия не дали, со стены его, Матьяша, в Дон кинули. Азова-города сдавать мы никому не будем! Помрем все до единого человека, но не покинем крепость. Ту крепость, государь, мы взяли ценою нашей крови. И ежели наши головы ты, государь, снимешь, то и тогда донские казаки Азова никому не отдадут. Сказал тебе без лжи.

Царь встал и зло взглянул в горячие глаза Татаринова.

– Не отдадите той крепости? – повышая голос, спро­сил он.

112
{"b":"417","o":1}