ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Скиталец
Девушка с синей луны
#Имя для Лис
Ночной Охотник
Так держать, подруга! (сборник)
Забойная история, или Шахтерская Глубокая
Земля лишних. Побег
Кремль 2222. Покровское-Стрешнево
Реальность под вопросом. Почему игры делают нас лучше и как они могут изменить мир
A
A

Вздохнув, он устало отодвинул папку. Он все знал наизусть: больше нет необходимости перечитывать. Помимо аргументов, надо было найти нужную интонацию, чтобы для жюри это прозвучало убедительно. До войны он обожал длинные речи, их можно было декламировать, как выразительный монолог. В начале карьеры он уже выигрывал процессы с обескураживающей противников легкостью. Однако после возвращения из Германии он посвятил себя преследованию военных преступников, а также реабилитации жертв и возвращению ценностей. В большинстве случаев он выигрывал: было так легко обвинить власти в том, что творилось в тот жуткий период. Казалось даже, что французская администрация удовлетворяла иски, чтобы заставить его замолчать. Конечно, он занимался еврейским вопросом в память о Юдифи, о ее несчастных родителях (на них донес сосед, позарившись на жалкие доходы от их торговли): они были обобраны, высланы и погибли. Он охотно согласился бы защищать скромные семьи, но получалось так, что к нему обращались только богатые. Эти победы принесли Шарлю постоянную клиентуру среди банкиров, промышленников и политиков, обращавшихся теперь только к нему. Все его предки были французы, и ни один суд не мог заподозрить Шарля в пристрастности к евреям, хотя на самом деле еврейский вопрос касался его лично.

Гонорары, выплачиваемые по мере возвращения ценностей, принесли ему богатство. Полгода назад Шарль выиграл дело видного коллекционера, и благодарный истец отослал ему чек на баснословную сумму. Этот случай вызвал у коллег всепонимающие ехидные улыбки. Но Шарль не хотел, чтобы его обвиняли в корыстолюбии (это было бы слишком несправедливо), и не хотел оказаться в категории адвокатов-дельцов. Он блестяще проявил себя в гражданских процессах и теперь желал добиться успеха в уголовных.

«Я получу оправдательный приговор для этой несчастной или буду дискредитирован…»

Он тут же рассердился на себя за эту мысль. Взявшись защищать эту женщину, он рисковал всего лишь репутацией, а она – жизнью. Его могут счесть некомпетентным, но ее-то могут отправить на гильотину.

Машинально достав из кармана зажигалку, он внимательно рассматривал ее. Это был подарок Юдифи на его тридцатилетие, сделанный за несколько дней до объявления войны. Это было безумство: войдя в ювелирный магазин на Вандомской площади, она выбрала зажигалку, не глядя на цену, и попросила выгравировать инициалы мужа. Она не имела привычки много тратить, даже то, что Шарль давал ей на личные расходы, казалось ей чрезмерным, но, не моргнув глазом, она заплатила запредельную цену за зажигалку, пообещав себе сэкономить на чем-нибудь другом. Когда она рассказала об этом Шарлю, он долго смеялся, чтобы скрыть свое умиление.

Эту зажигалку он предусмотрительно не взял с собой на фронт. И несколько лет спустя нашел на ночном столике в квартире близ Пантеона. Смехотворная реликвия. Несмотря на арест Юдифи, в квартире ничего не раскидали, не украли и не конфисковали: все было записано на имя Шарля Морвана, судебного адвоката и военнопленного.

Пытаясь отогнать воспоминания, он подошел к окну, резко оттолкнув кресло. На главной аллее Одетта и Ферреоль энергично складывали вещи в багажник «Бугатти». Ален уже, должно быть, отвез кузенов на Авиньонский вокзал. Здесь, как и в любом другом месте, призрак Юдифи не отступал от Шарля, и он не был уверен, что хочет с ним расстаться. Но ведь в этих стенах она написала такие слова:

Я боюсь его с каждым днем все больше, я очень хорошо знаю, чего он хочет, я это вижу… Приближается катастрофа, и я не знаю, как ее избежать. Я не могу укрыться за Бет: это значит и ее подвергнуть опасности.

Страх – постыдное, унизительное чувство. Когда я представляю опасности, которым подвергаешься ты, я чувствую себя жалкой. Когда-нибудь, Шарль, мы расскажем друг другу о наших страхах, и, может быть, посмеемся над ними. Как мне хочется, чтобы ты был здесь.

Но он вернулся слишком поздно, опоздал на много лет и не сумел уберечь жену и дочь от войны.

Солнце зашло, порозовевшее небо становилось лиловым, и уже скоро должно было совсем стемнеть. Замолкнут насекомые, и им на смену придут ночные птицы.

Закрыв двери дома, Ален немного задержался на крыльце. Наконец-то вся семья уехала, и можно снова начать нормальную жизнь. Он не скучал ни по кому, кроме Клары, Винсена, к которому испытывал настоящую привязанность, и Мари, забавлявшей его своими бунтарскими выходками. Пройдя мимо припаркованного в аллее «Пежо-203», он подошел к старому велосипеду, оставленному Винсеном или Даниэлем около тутового дерева после прогулки. Эти двое были примерными учениками и хорошими сыновьями – истинными Морванами!

Коротким путем, позволявшим сократить дорогу через Альпины, Ален мог пройти даже ночью. Он уже три года ездил по этой дороге и не заблудился бы даже с закрытыми глазами. Из долины Антреконк были видны возвышающиеся на отроге горы руины крепости Боде-Прованс; завтра утром он сможет, наконец, полюбоваться этим видом.

Отпустив педали, он съехал с горы и остановился возле мельницы. Увидев в окнах свет, он невольно улыбнулся, подгоняемый нетерпением. Бесшумно положив велосипед на траву, он подошел к входной двери; она никогда не запиралась и вела прямо в большую круглую комнату. С июня здесь ничего не изменилось – разве что появилось несколько новых картин на мольбертах. Тот же запах благовоний и скипидара, тот же творческий беспорядок, тот же шерстяной шотландский плед на низком диване и огромный засохший букет в алебастровой вазе.

Сначала Ален взглянул на картины; некоторые из них были не закончены. Одна особенно привлекла его внимание, он чуть не протянул руку, чтобы коснуться ее, и тут за спиной раздался дружелюбный голос.

– Итак, они уже уехали?

Ален нервно обернулся, застигнутый врасплох.

– Она мне очень нравится, – он вяло махнул рукой в сторону картины.

– В самом деле? Но я никак не могу закончить грозовое небо… – ответил его собеседник, стоя на ступеньках винтовой лестницы.

Это был мужчина лет тридцати пяти, высокий и стройный, с длинными пепельными волосами, смягчавшими его ярко-голубые глаза.

– Ты успеешь к выставке? – застыв, спросил Ален.

– Да. А потом, когда картины вернутся из Парижа, можешь считать своей ту, которая понравилась.

– Я не знаю, куда ее деть.

Ответ, казалось, не удивил и не оскорбил Жана-Реми. Он только приветливо спросил:

– Налить тебе выпить?

– Как хочешь.

Жан-Реми пошел к бару в другом конце большой комнаты. Из новенького американского холодильника он достал и откупорил бутылку розового вина.

– Я все лето много работал, даже не замечал, как летят недели.

– Ты жил здесь?

– Если не считать двух недель в Италии, то да. Но свет в Тоскане не красивей нашего.

Он вернулся с двумя стаканами и протянул один Алену.

– Останешься на ночь? – нежно спросил он.

Вместо ответа Ален сделал несколько неторопливых глотков. Вино было ледяным, немного терпким, но очень ароматным – как он любил. Подняв голову, он встретился взглядом с Жаном-Реми, тот смотрел на него не отрываясь.

– Они… – начал Ален.

Он был не способен закончить, улыбнулся извиняющейся улыбкой и замолчал.

– Какие они? – не отставал Жан-Реми. – Надоедливые? Невыносимые? Скучные? Твоя семья вся такая?

– Особенно Шарль, но это неважно. У нас была семейная драма: моя сестра ждет ребенка. А мать все время пыталась отыграть последний акт трагедии!

На этот раз Ален рассмеялся и, допив вино, поставил бокал на круглый столик.

– Я буду очень любить этого ребенка. Я напросился в крестные, если она не приметила кого-то другого. Я очень люблю Мари, хочу, чтобы ты с ней познакомился когда-нибудь.

Рука Жана-Реми легла ему на плечо, и он замолчал. Сразу наступила тишина, она нарушилась, когда Ален сдался и сделал шаг к художнику.

– Я тебя пугаю? – почти шепнул Жан-Реми, прижимая его к себе.

Он знал противоречивую натуру Алена, его бунты и порывы, его неровный характер, который с таким трудом принял. Он также знал, что юноша не боится никого, кроме разве самого себя. Жан-Реми придержал его рукой, почувствовав, что он напряжен и готов убежать. Три года назад художник избегал этого семнадцатилетнего мальчишки, а тот делал все, чтобы попасться ему на глаза. А однажды застал его погруженным в созерцание картин; мальчик был немного смущен, что вошел без приглашения. Во время последующих встреч они ограничивались разговорами об искусстве; он навел справки об Алене, его семье и странной ситуации: мальчик жил один. Для людей вроде Морванов предоставить самому себе одного из наследников в огромном владении казалось немыслимым, но это было так: мальчик не только наслаждался невероятной свободой, но, кажется, даже управлял процветающим хозяйством. Какое-то время Жан-Реми надеялся, что сможет ограничить их общение просто дружбой, потому, что был осторожен, несмотря на сильное влечение. Но Ален был слишком упрям и слишком пылок, чтобы позволить держать себя на расстоянии. У него была огромная потребность в любви, нежности, и ему хотелось разговаривать, слушать, познавать. Таких странных мальчиков Жан-Реми еще не встречал, и он был первый, кто занял такое важное место в его жизни. Разлуки с Аленом превращались в пытку, хотя решение не встречаться во время приездов Морванов было неизбежно. Через несколько месяцев Ален уже достигнет совершеннолетия и все равно продолжит приходить к нему тайно, непредсказуемый и требовательный, иногда агрессивный, иногда робкий.

23
{"b":"429","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Если бы наши тела могли говорить. Руководство по эксплуатации и обслуживанию человеческого тела
Социальная организация: Как с помощью социальных медиа задействовать коллективный разум ваших клиентов и сотрудников
Дневники стюардессы. Часть 2
Assassin's Creed. Единство
Эта свирепая песня
Чардаш смерти
Рестарт. Как вырваться из «дня сурка» и начать жить
Академия магических близнецов. Отражение
Всё о детях. Секреты воспитания от мамы 8 детей и бабушки 33 внуков