A
A
1
2
3
...
51
52
53
...
64

– Ты совсем ничего не ел, – мягко проговорил Шарль. – Похоже, я испортил тебе аппетит. А я-то думал, ты будешь прыгать от радости.

Однако Шарль догадывался, что у Винсена нелегкая жизнь, иначе не стал бы устраивать разговор с глазу на глаз, а ждал бы сына с шампанским на авеню Малахов.

– Извини, я не сказал тебе спасибо. Я знаю, ты много сделал для меня. А ведь ты не любишь просить.

– Так, значит, да?

Откинувшись на спинку стула и положив ногу на ногу, Шарль спокойно ждал согласия сына: он не сомневался в таком исходе.

– Да, папа.

Никакие объяснения не помогли бы Винсену выбраться из ситуации, в которую ставил его отец. Отказ обошелся бы ему слишком дорого, он и думать не хотел о том, что скажет Шарль, если его сын заупрямится и останется на юге. Винсен не хотел ни злить, ни разочаровывать его. Как-то раз Клара сказала: «Твой отец живет только ради вас с братом. Только из-за вас он еще держится». Винсен и Даниэль были частью Юдифи, и они должны быть достойны матери. Добавив Мейер к фамилии Морван, Шарль напоминал им об этом. Отказ Винсена рассматривался бы как измена, а чего Шарль совсем не умел, так это прощать.

– Очень хорошо, мой мальчик. Тогда пойдем посмотрим мою контору, ты многого не видел и будешь приятно удивлен! А Мари будет тебе очень рада. Она вполне довольна, всем заправляет.

Положив несколько банкнот поверх счета, Шарль встал и, таким образом, положил конец разговору; говорил, как всегда, он один.

Жан-Реми оценивающе смотрел на стопку книг рядом с раскрытым чемоданом. Последний роман Базена, эссе Симоны де Бовуар, пьеса Кокто. Он совершил опустошительный набег на книжные лавки. И это все, чем он может обрадовать Алена? Кроме того, что молодой человек выращивает оливки и любит читать, художник не знал о нем ничего. Он никогда не просил Жана-Реми взять его с собой, ни разу не высказался о его творчестве, ни о чем не расспрашивал и сам ничего не рассказывал. Даже если теперь он стал уже не таким диковатым, как несколькими годами раньше, он все еще был очень скрытен.

Подойдя к окну, Жан-Реми поднял тюлевую занавеску и посмотрел вниз: по улице Риволи мчался поток машин. В Париже у художника были свои привычки, – например, останавливаться в отеле «Мерис». Ему было так тоскливо одному. Конечно, Ален в детстве и юности жил в Париже, но с какой радостью художник бы заново показал ему этот город. Вчера Жан-Реми с любопытством бродил по авеню Малахов. Проходя мимо ограды особняка Морванов, он пытался представить юность Алена за этим симпатичным фасадом. В тот же день, на коктейле в честь вернисажа, он заметил в галерее Клару и поспешил поприветствовать ее. Без этой замечательной женщины жизнь Алена была бы полным провалом, одного этого Жану-Реми было достаточно, чтобы очень хорошо относиться к пожилой даме. Но из обрывков фраз Жан-Реми понял еще кое-что. Ален искал для себя образец, идеал. А кроме этой выдающейся бабушки, ему некого было любить и не с кого брать пример. На строгих и угрюмых взрослых он махнул рукой еще в шестнадцать лет, презрение матери и властность дяди оттолкнули его – он доказал силу своего редкого характера.

Задумавшись, Жан-Реми невольно отпустил занавеску. От Алена он получал и огромную радость, и невыносимую боль. Он любил его без памяти, окончательно и бесповоротно. Боясь потерять его, он определил себе роль, от которой уже не мог отделаться. «Того, что ты даешь, мне вполне хватает». Но это же не так! Конечно, Ален приходил теперь гораздо чаще, чем раньше, но ничем с ним не делился, не заговаривал о завтрашнем дне.

Растерянный Жан-Реми пересек комнату и подошел к столу: там валялась куча телеграмм – поздравления, просьбы об интервью, предложения от покупателей и приглашения. Но зачем ему вся парижская богема, если он этому не рад? Он и дня не хотел задерживаться в Париже, торопясь в Прованс, на свою мельницу, поближе к Алену. Он даже подумывал поменять завтрашний билет и уехать на ночном поезде, чтобы поскорее вернуться… Можно предупредить Магали, и она с радостью встретит его на вокзале. Очаровательная ранимая Магали.

Он решительно снял трубку телефона и набрал номер Алена. В Валлонг звонить нельзя, но, может быть, он еще в овчарне? По вечерам он подолгу задерживается там, занимается бухгалтерией. Если повезет…

Гудков было больше десяти, и Жан-Реми, ругая себя, бросил трубку. До чего он докатился: о карьере думает меньше, чем о парне, с которым никогда не сможет быть вместе. Сидит с бьющимся сердцем у немого телефона, а мог бы ужинать в ресторане с какими-нибудь друзьями: художниками, писателями или музыкантами – говорить об искусстве, смаковать блюда от шеф-повара. Ведь он еще молод, привлекателен и должен наслаждаться успехом, а не просиживать в люксе роскошного отеля.

Он набрал номер, перебирая разложенные на столе визитки, но когда дозвонился до гостиничного коммутатора, то попросил срочно забронировать спальное место в ближайшем поезде до Авиньона.

Дочитав письмо, Шарль порвал его и выбросил в мусорную корзину. Он не хранил ее писем, но любил их получать. Сначала писала только она, примерно по письму в месяц, и через год он все-таки решился ей ответить. Стюарт принял мудрое решение: купил в Лондоне прекрасный викторианский дом с лужайками, и они переехали туда жить. Там он занялся коллекциями одежды прет-а-порте; успех пришел почти сразу же. Сильви умело управляла бутиками, работа ей нравилась, и, казалось, они нашли подходящий образ жизни.

Сначала Сильви писала, что ее чувства никогда не изменятся, что он всегда будет ее единственной любовью, что по первому же его слову она будет в Париже на час, на день, на всю жизнь. А пока она живет со Стюартом – ведь она его жена – и ведет его дела. Потом она стала рассказывать ему о своей жизни легко, с юмором. Она ничего не требовала, она просто надеялась, что, читая эти строки, он думает о ней.

Сначала Шарлю это не понравилось, потом он постепенно смягчился и уже высматривал ее сиреневые конверты среди своей корреспонденции. Потом он рискнул отослать ей открытку с несколькими хорошо продуманными словами. Нет, он не хочет, чтобы она возвращалась, разводилась или еще что-то, он не собирается ничего менять, но рад получать ее письма.

Рад – это было не то слово. Он хотел видеть ее, слышать, как она смеется, обнимать ее, прикасаться к ней. Но этого он никогда не писал, чтобы не давать напрасных надежд. Если она обрела равновесие в Англии, то не надо ее тревожить. Он дал себе слово, что больше не воспользуется ею, не будет портить ей жизнь ради простого удовольствия заниматься с ней любовью. Даже если он хотел этого, он научился держать себя в руках и противостоять искушению.

За обитыми дверями его кабинета работа конторы, наверное, была в самом разгаре, каждый занимался своими делами: адвокаты, стажеры, секретари и поверенные. Ассоциация тщательно подобранных юристов – это гениальная идея; вместе они вели много дел и вызывали всеобщую зависть. Мари была таким же адвокатом, как и все, но положение племянницы Шарля Морвана-Мейера давало ей определенные привилегии. Оставив уголовное право, она с большим успехом занялась административным и выглядела такой счастливой, что никто и не задумывался о ее безбрачии. Вчера она тепло поздравила Винсена, довольная его скорым назначением, а Шарль с гордостью смотрел на них. Он выполнил долг главы семьи: четверо из пятерых детей, которых ему пришлось растить, были на пути к успеху. Пятый же совсем не интересовал его, даже если он чего-то и добивался со своими несчастными оливками, это было совсем не то, чего хотел Шарль.

Устав от долгого сидения, Шарль поднялся и обогнул кресло. Из корзины торчал уголок письма Сильви, Шарль сунул его поглубже. Почерк был изящный, но все же не такой изящный, как у Юдифи, да и не такой родной. Шарль невольно взглянул на панель, закрывавшую сейф. Блокноты по-прежнему лежали там, как бомба с часовым механизмом, и Шарль мог в любое время его завести. Но он мог также и передумать, уничтожить доказательства, отослать мучения жены в бездну. Поверить, что они с дочерью стали жертвами военного произвола. Это официальная версия семьи Морванов, далекая от страшной и уродливой реальности. Эту версию можно спокойно списать на ужасы истории этого века, а о них не принято говорить в эпоху экономического процветания; когда правду стыдливо прикрывали такой непроницаемой завесой, что даже члены его семьи могут спросить: «Кто такая Бет?»

52
{"b":"429","o":1}