ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

В Сталинграде стоянка была шесть часов. Мы сдали вещи в камеру хранения, искупались в Волге и посмотрели город. Там как раз снимали кинофильм «Сталинградская битва». Снимать было легко. Декораций не требовалось, потому что это был не разрушенный город, как, например, Геленджик, а груда переломанных городских скелетов. Киношникам оставалось только пускать искусственный дым и огонь по обломку кирпичной стены.

Мы вернулись на вокзал. На перрон никого не пускали, а поезд наш уже стоял. Это был другой состав, не тот, в котором мы ехали из Москвы. Нужно было опять грузиться, и дядя Володя договорился с носильщиком. Тот сразу повесил через плечо два чемодана и велел идти за ним. В каждых дверях, у каждой заставы он что-то объяснял, приглашая обернуться и увидеть красивого немолодого инвалида на костылях, увешанного орденами и медалями и с двумя малолетками. Нас пропускали. Мы вышли на чистый, безлюдный перрон и поднялись в пустой вагон. Мы захватили три полки, но когда ворвались остальные, нас с двух полок смели. И всё же целая полка до самого Новороссийска была исключительно наша.

Геленджикский сад залечил уже раны, буйно разросся и был огорожен плетнём. Это Марина, младшая дочь тёти Веры, приехала на попутке из Краснодара, натаскала лозы и наскоро сплела хоть временный забор.

Стоял июнь. Мама была особенно задумчива и часто отдыхала, лёжа на одеяле под сливами. Сливы ещё не поспели, но мама рвала их и ела. И вдруг у нас родился мой братик, то есть мама его родила. Не знаю отчего, наверное, от зелёных слив, в больших количествах съеденных мамой, в лице у маленького Борьки была усмешливая хитроватость. Она у него так и осталась. А я полюбил его так, как, может быть, никогда и никого не любил.

К осени в Москве посчитали, что нашей столице исполнилось 800 лет. Стали праздновать. Мама была при крошечном Борьке, а мы вдвоём с тётей Наташей вечером пошли на Красную площадь. Народу оказалась тьма. Вернее, тьмы и тьмы. На всей огромной площади стояли плечо к плечу или спина к спине. Когда начался салют, все тьмы от восторга заколыхались, возникла давка. Мне было уже десять лет, но всё же тётя Наташа взяла меня на руки: уж очень я был малоросл и худёнек. В чёрном небе возник цветной портрет генералиссимуса, освещённый перекрестием прожекторов. Ну, значит, он и основал Москву. Потом, правда, мама получила медаль «800 лет Москвы», и на лицевой её стороне был выбит не Сталин, а Юрий Долгорукий. Медальку эту я потом отцепил от планки и выносил во двор для игры в расшиши. Медаль хорошей битой оказалась.

Футбол в Геленджике

Поначалу война как-то скоро забылась. Мир нахлынул и всё захлестнул. Тихо, мирно зарастали бурьяном развалины. Туда заходили по всяческой надобности. Воронки потихоньку ровнялись с землёй. Вдоль берега, на мелководье, торчали круглые бетонные доты. Их, наверное, наделали для защиты от немецких морских десантов, которые не случились. На мелях спокойно ржавели остовы катеров и барж.

Все эти атрибуты войны делались привычны глазу и стали приметами мирного времени. А бетонные доты оказались тем хороши, что с них можно ловить бычков или прыгать в море.

Потом открылся летний кинотеатр. Ему дали имя Цезаря Куникова, героя десанта на Малую землю. Кинотеатр располагался рядом с рестораном «Маяк» (он тоже оживал) и был обнесён не слишком высокой стеной, на которую вечером мы забирались и смотрели бесплатно трофейные фильмы: «Таинственный знак» («Зорро»), «Путешествие будет опасным», «Мститель из Эльдорадо», потом — «Судьбу солдата в Америке», где главный герой по имени Эдди Бартлет, небольшого росточка, но крепенький, с одного удара в челюсть валил любого, а мы, конечно, думали, что это он вернулся с нашей недавней войны, где был нам союзник. В самых неподходящих местах в сюжет фильма вламывалась гулящая музыка из «Маяка». Со стены нас, конечно, гоняли.

Однажды случилась облава с милицией. Милиционер, правда, был один. Пацаны посыпались со стен и стали разбегаться. Впятером заскочили мы в соседний разрушенный дом, затаились в бурьяне. В проломе дверей показалась фигура милиционера. Зажёгся фонарик. Мы кинулись к окнам. В обоих возникли солдаты из комендатуры, приданные в помощь милиционеру. Нас заловили. Мы с Вадькой и Ромкой стояли объятые ужасом, а Мишка Глущенко, сын тёти Маруси, не растерялся и противным, гнусавым голосом, указав на меня и братьев, заныл примерно такую песню:

— Ой, дяденьки, отпустите, та мы ж с Москвы, мы ж не знали, нам пацаны сказали, шо можно… Ой, дяденьки, мы никогда не будем, мы ж с Москвы…

Москва — это было внушительно, даже таинственно, почти как Париж, Москву тогда видел не каждый. Но милиционер сумел возразить:

— А что, у вас в Москве — тоже по стенам лазиют?

Тут Вадька, кажется, разморозился и пояснил, тоже несколько жалостно, в тон Мишке, что, дескать, в Москве и кин таких, без крыши, нету… Нам сделали словесное внушение и отпустили вместе с Мишкой, примкнувшим к москвичам. В ответственных аборигенах остался один Слава Малесник по прозвищу Смола. Поняв, что только его не отпускают, он, не обладая фантазией, затянул уже пропетую песню:

— Я то-о-оже из Москвы…

Милиционер усмехнулся, но пока он производил такое изменение лица, Смола нырнул ему под руку и растворился в южной тьме.

После этого стену вокруг кино нарастили. Вообще милиции в послевоенном Геленджике было трудно. Хотя милиционеров было целых два. Бандитов и злых хулиганов, правда, тогда не водилось, и двери в геленджикских домах не запирались, а на берегу можно было оставить любую одежду хотя бы на целый день. И всё же нарушители были. Не только смотрящие кино.

Вот, скажем, Вовка Сыромяха пришёл вечером с кошёлкой и торгует семечками около кино. Ему кричат:

— Сýру!

Это то же, что в Москве «атáс». Сыромяха сорвался, милиционер его почти схватил, Сыромяха делает финты, милиционер скользит в сапогах на газоне, а Сыромяхе хорошо, он босиком, хотя и в кепке, и заворачивает такие виражи, что милиционер плюёт и грозит издаля ему пальцем. Он Сыромяху знает и знает, где живёт, но тот сегодня не пойман и, значит, не вор.

Не знаю, был ли до войны в Геленджике футбол. Знаю про Краснодар.

Когда дядя Володя был мальчишка, имел большую склонность к защите своего достоинства, что выражалось в постоянных драках. Самозащиту прав человека уже тогда считали хулиганством, и году, примерно, в двадцать третьем Володю отправили в Краснодар к бабе Дуне — на перевоспитание. Не успевши ещё оглядеться, ведомый чутьём, вышел он к пустырю, где играли в футбол. Посмотрев три минуты игру вратаря, Володя вежливо ему сказал:

— Отойди-ка!

И сам встал на ворота. Вратарь удивился, и все удивились, но промолчали, решив, что у этого некрупного паренька есть крупные полномочия. А будущий дядя Володя показал им московский класс. Когда игра завершилась, к нему подошли, познакомились и вынесли вердикт:

— Будешь играть за нашу малину!

Это стало приобщением не только к краснодарскому футболу, но к сферам иным, поскольку игроки малины были сплошь банда местной шпаны.

А что касается Геленджика… Да что я говорю! Да как не быть здесь довоенному футболу, когда с той сказочной поры в Геленджике остался стадион! Он весь, по счастью, сохранился. Ни единой воронки не зияло на ровном его поле. И ворота не пожгли на дрова. Выходит так, что после войны сезон на этом поле открыл дядя Володя. Это когда, налёгши на костыли, он единственной левой послал мяч в правый нижний угол ворот, защищаемых его племянницами.

В послевоенном Геленджике футболов было два: наш и взрослый. Наш — каждый день, а взрослый по воскресеньям.

В назначенный воскресный час, верней, задолго до него, на стадион тянулась публика. Сначала с поля удалялись козы. Гонимая коза, как всем известно, делает пробежку полукругом и щиплет травку на прежней линии питания. Но всё же коз совместно изгоняли, и по траве уже бегали и кувыркались одни мальчишки, а взрослые и дамы потихоньку рассаживались с западной стороны, чтобы солнце не било в глаза, — одни на корточках, другие на траве, иные, подстелив газеты. Так возникали трибуны.

38
{"b":"429899","o":1}