A
A
1
2
3
...
37
38
39
...
91

А в один из таких вечеров – он живо это помнил – они с бутылкой дешевого красного вина наблюдали толпу и газовые фонари на площади Сан-Марко. Будучи под хмельком и достаточно далеко от Америки, Дженис рассказала ему наконец, как после смерти матери, покончившей самоубийством, и перед тем, как она сбежала в колледж, отец стал ложиться к ней в постель по два-три раза в неделю. Она жаждала отцовской любви, но вместо нее получила нечто другое, что было гораздо хуже всякого невнимания и небрежения. Питер был уже взрослым и понял, что ей требуются уверения в том, что она не опозорена, не осквернена и ни в чем не виновата, что просто ее использовали и ужасно оскорбили, и ничего, кроме этого. Такого отца, как у нее, сказала она, всякая девушка мечтала бы забыть, как страшный сон. Мучимый одиночеством, в котором сам же был и виноват, отец теперь влачил жалкое существование где-то в северо-западных штатах, где точно, она не знала.

За окном их номера по каналам скользили гондолы. Длинные, черные, глянцевитые, тяжело осевшие в воду, они везли пьяных американских туристов, с восторгом слушавших, как третьеразрядные тенора распевают для них баркаролы. Питер и Дженис сидели в постели голые, невзирая на комаров. Она объясняла, как давно уже собиралась ему это рассказать и как все не решалась, потому что ей было стыдно, как в детстве стыд и смятение не сразу сменились ужасом перед тем, что с ней делал отец. Когда отец взгромоздился на нее, она плакала, мотала головой из стороны в сторону, молотила руками по дряблому его телу, умоляла прекратить, говорила, что не хочет, ненавидит это. Но все моления оказались впустую, и тогда она поняла, по-детски абсолютно четко, что ее крики только доставляли ему удовольствие, насыщали его извращенную похоть. И она решила, что больше он этого удовольствия не получит.

В этот момент что-то сломалось в ней, изменилось. И в будущем это позволяло ей с легкостью бросать кого бы то ни было. И не из-за бессердечия, но из жуткого подспудного желания выжить. И потом, когда отец вернулся, а она знала, что он вернется, она приняла его молча, отвернувшись лицом к стене, застывшая, безучастная, бесконечно далекая от него, от этого потного безобразного тела, безучастная теперь даже к боли, становившейся все невыносимее. И, слушая в ту ночь в старинном городе эту историю, Питер чувствовал, как рождается в нем любовь, а вместе с нею – и его призвание: ведь если бьют или насилуют того, кого ты любишь, в душе с особой силой поднимается гнев против непостижимой жестокости, обращенной и на других, ни в чем не повинных людей. Они проговорили всю ночь, постепенно успокоившись на все четче обозначавшейся перспективе – вместе строить свое будущее и тем одолеть прошлое. Он понял, что хочет жениться на ней, потому что ее страдания и ее сила пробуждали в нем лучшее, и он открывал самого себя.

На следующий год в юридической школе он прилежно зубрил гражданские правонарушения и составление договоров. Но увлекало его лишь уголовное право. Он сбегал с уроков в городской суд, где слушал исповеди изнасилованных, избитых, жертв разбойных нападений. Благодаря Дженис он понял драгоценность и святость жизни, понял, как важно защитить эту жизнь от тупости, зла, безумия и равнодушия. И еще он понял эфемерность правосудия. Любовь к Дженис, выведя его из замкнутого, уютного пространства привилегированности, заронила в него сознание того, насколько грубым и диким может быть человек. Питер был добропорядочен, полон энергии и очень умен. Впервые он жил настоящей жизнью и знал это.

А позже они сидели на западном берегу реки Шилкил, глядя, как гребцы вытаскивают из лодочных сараев глянцевитые деревянные скорлупки своих лодок. «Давай снимем квартиру», – предложила вдруг она. И когда они очутились в обшарпанной трехкомнатной квартирке в доме без лифта в западной части города неподалеку от юридической школы, из ее глаз исчезло выражение беспокойства и угнетенности. Они выкрасили стены, приобрели дешевую мебель, сложившись, набили кухню провизией – крупами, овощами, фруктами. Она натерла деревянные полы. И была, как сама сказала ему, совершенно счастлива.

Поздним вечером, надев ночную рубашку, она отправлялась в постель. И затем звала его. Они ныряли под простыни. И всегда это было хорошо. После он гладил ее спину, ждал, пока дыхание ее не станет ровным, одевался в темноте и шел в соседнюю комнату заниматься. Гражданское законодательство, конституционное право, тяжкие правонарушения, семейное право, наследственное право. Чтение шло туго, и нередко он повторял одно и то же, заставляя усталый мозг усваивать прочитанное: «…вменяемость может быть доказана косвенно, на основе высказываний обвиняемого, чье психическое состояние вызывает сомнение. Собственные высказывания в таких случаях предпочтительнее высказываний свидетелей, так как судьями тут не принимается во внимание соответствие этих высказываний реальности, а учитывается лишь мнение на этот счет обвиняемого…» Когда глаза у него уставали, он тихонько выходил на улицу и бродил там мимо студенческих общежитий и домов, откуда на улицу рвался смех и доносились разговоры.

В вечер перед первым его экзаменом в юридической школе Дженис спросила у него, когда они поженятся. Он ответил, что не знает, но с радостью обсудит это с ней после того, как сдаст экзамен. Она возразила, что он, кажется, больше беспокоится об экзамене, чем о ней. Он ответил, что в данный момент это действительно так, но в целом о ней он беспокоится больше. Просто он хочет как можно лучше сдать экзамен, объяснил он, и это вполне естественно. Она заплакала и стала жаловаться на одиночество. Он попытался успокоить ее. Она сказала, что он ее не любит, по-настоящему – не любит. Такое утверждение он посчитал абсурдным, он просто не понимал, что могло заставить ее произнести такие слова. Неужели его клятвенных уверений было недостаточно? Дальше – больше, потом они мирились, и в два часа ночи он, злой и решительный, направился в ночной магазин, где накупил кофе, пепси и шоколада, после чего, уединившись в пустоте юридического центра, со всех сторон обложился юридической литературой. Экзамен он сдал очень хорошо, и они отпраздновали это походом в кинотеатр повторного фильма на «Касабланку». Стоял декабрь, и улицы припорошило снежком. Ему помнился этот счастливый уик-энд.

Но по правде говоря, полного счастья он в эти дни не испытывал. Его тревожило, счастлива ли она, тревожил вопрос денег, тревожило его будущее, процесс обучения на юриста суживал его мышление, накладывал шоры на сознание, лишал красок и оттенков восприятие. Он учился во всем руководствоваться одной лишь логикой, барахтаясь в путанице выводов и заключений, без попутного ветра твердой уверенности, единственно способной подсказать ему верный ответ, и все больше жизнь представлялась ему хитросплетением тщательно спланированных операций в соответствии с заранее обдуманным намерением. Это была горестная перемена, так как она предполагала полный разрыв с детством как способом мышления, полное пренебрежение интуицией, и все же, когда, завернув за угол, он видел неосвещенное окно в их квартире, за которым, как он знал, она спала в ожидании его, и момент этот искупал все. И разве не она пробудила в нем способность радоваться чуду? Входя в спальню, он всегда шептал какие-нибудь ласковые слова. Ей было необходимо знать, что это он, иначе, заслышав скрип кровати, она могла испуганно встрепенуться, вскочить.

Зазвонил телефон.

– Питер Скаттергуд, – привычно скучным голосом отозвался он.

– Эй, парень, мистер Скаттергуд, чего это ты этого паршивца негра отпустил, а? – послышался низкий голос с простонародным выговором. Видимо, из рабочих. – Ты, сволочь либеральная, педераст…

– Кто это?

– Кто я? Налогоплательщик, вот кто. А ты небось негритосов любишь, да? Чтоб они тебя в жопу трахали? Я, сукин ты сын, для того тебе денежки плачу, чтоб ты под замком держал всю эту мразь, а ты…

Он повесил трубку. Может, эти кретины вдобавок и адрес его узнали? Он сжал кулаки, чуть ли не мечтая о следующем таком звонке, чтоб наброситься на обидчика.

38
{"b":"433","o":1}