ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Высокий, аристократического вида старик в мягкой бархатной куртке и белоснежной рубахе с кружевными отворотами пытался навести видимость порядка, сгребая в кучу банки, бутылки и какие-то неописуемые тряпки, давно утратившие, как цвет, так и форму.

- Это уже за гранью добра и зла, - пробормотал он, когда взгляд его уперся в сырую, облезлую стену, сплошь в потеках и болезненных пятнах плесени. - Порой я начинаю сомневаться в разумности провидения, право слово...

- Не богохульствуйте, Себастьен, - донеслось из дальнего угла.

- Нет уж, позвольте, Алиса Сигизмундовна, позвольте, голубушка! Вот это вот безобразие ни в какие ворота не лезет. Я не сомневаюсь, что наши, с позволения сказать, "соискатели" далеки от совершенства, духовно недоразвиты и прочая, прочая, прочая; но это все-таки не причина, чтобы так преобразовывать человеческое жилище. Должны же у этого дома быть хоть какие-то рамки? Или его автономность превышает все допустимые нормы? Что мне прикажете теперь делать с этим барахлом?!

- Себастьен, вы зря портите себе нервы и голосовые связки, - ответил все тот же низкий, скрипучий голос, принадлежащий, несомненно, старухе, и несомненно - старухе, привыкшей командовать. Правда, его обладательницы видно не было, и старик упорно обращался к колченогому драному креслу, которое стояло только потому, что всей своей тяжестью опиралось о стену. Под ним валялись стопки пыльных, пожелтевших от времени газет, селедочные хвосты и прочий неприглядный мусор.

- Не зря, - буркнул Себастьян.

- Зря, - прогудел голос. - Все равно два или три часа спустя все это исчезнет. Вольно же вам так из-за этих мелочей переживать.

- Вы, Алиса Сигизмундовна, возможно не обоняете этих прелестей, покосился старик на селедочные объедки, - а я вот, к несчастью своему, вынужден вдыхать своеобразное э-э-э... амбре, и несколько часов такого счастья мне не выдержать! Годы не те-с, да-с.

- Невежливо с Вашей стороны, Себастьен, лишний раз напоминать мне о моей несостоятельности, - обиженно откликнулся голос. - Если бы я не знала Вас столько лет, друг мой, то вынуждена была бы заключить, что Вы дурно воспитаны. И потом, это издержки, о которых мы были загодя предупреждены. И сами согласились на такую жизнь, никто нас сюда за уши не тянул. Как это говорили мужички? - назвался трюфелем, полезай в ридикюль.

- Алиса Сигизмундовна, - укоризненно молвил старик, - окститесь.

Когда это такое было, чтобы мужички так говорили? Они же о трюфелях слыхом не слыхивали.

- Только не делайте из меня склеротичку, Себастьен, - вскипел голос.

- Ваши мужички, может, и не говорили так, а мои говорили. Я же помню. Я просто прекрасно помню, вот как сейчас. Я бы поделилась своими воспоминаниями, но Вы ведь меня откровенно игнорируете. Вот и теперь, вот даже сию секунду - иг-но-ри-ру-ете! О чем Вы думаете, Себастьен? Себастье-ен! Ау!

- А? Что?! - вздрогнул старик. - Простите, голубушка. Ушел в себя, как оказалось - слишком глубоко. И Боболониус куда-то запропастился... Вам не видно, где он, этот негодник? И где все остальные?

- Не уходите от ответа, скверный мальчишка, - в голосе явственно послышалась усмешка. - О чем мечтали?

- Скорее уж наоборот - ужасался. Как однако цепко держатся за людской разум и душу эти разрушительные мысли. Смотрите, который час подряд в доме разруха - такое впечатление, что нас тут и в помине нет.

- Обойдется, - ответила на это Алиса Сигизмундовна. - Не впервой.

- Не впервой, но заметьте, какая сила воздействия. Или взять, скажем, этих, вчерашних посетителей. Зачем, ну сами подумайте, зачем человеку такая куча одинаковых, аляповатых, безвкусных тряпок, да еще и плотно запакованных? И зачем человеку, скажите на милость, двадцать ковров, СВЕРНУТЫХ В РУЛОН?!

- Не задавайте риторических вопросов, - сердито откликнулась старуха. - Ну, не представляют они себе другой жизни, что уж теперь-то... Наше дело - ждать, а вот критиковать и сокрушаться о никчемности и тщетности всего сущего - это уже не наше дело. И увольте меня, увольте от этих ваших психологических экзерсисов.

Потом, Вы же не можете не признать, что подобная реакция - лучшая защита от нежелательных компаньонов, можно сказать, наш страховой полис. Заметьте, Себастьен: ни один из них не пожелал остаться здесь ни на секунду, ни один не выдержал воплощенного себя. Даже странно, насколько люди не выносят свой собственный внутренний мир - так и норовят дать деру куда подальше. А от себя не убежишь - это еще древние заметили. Каждый носит свой ад в себе.

- Так-то оно так, - с сомнением покачал головой Себастьян. - Только мне их персональные ады порядком надоели - сплошной мусор, обломки, дурной запах, и ничего конкретного. Или кучи бесполезных и дешевых вещей - зато много и все мое. Мелкое пекло, суетливое, отвратительное. Не страшное, а именно что отвратительное.

- Вы, Себастьен, совершенно ополоумели. Что ж Вы придираетесь ко всему? А ну попадется вам истинное пекло, подлинный ужас - что тогда? Не стоит даже надеяться, что мы выкарабкаемся.

- Я и не надеюсь. Я надеюсь на то, что человек, носящий в себе тот ужас, о котором Вы только что упоминали, на мое объявление не откликнется. Ему не до того.

- Я не суеверна, - важно произнесла старуха, - Вы знаете, насколько я не суеверна, но все же сделайте одолжение - постучите по чему-нибудь деревянному.

- Стучу-стучу, - лукаво усмехнулся старик. И действительно три раза стукнул согнутым пальцем по какой-то неструганой доске.

- Вот так-то лучше, - в голосе Алисы Сигизмундовны явственно послышалась усмешка.

- Беррр... Безр... Бурр...

- Алиса Сигизмундовна!

- Что?!

- Что "буррр"?

- Господь с Вами, Себастьен. Это не я говорю. Помилуйте, как можно было предположить, чтобы женщина моего возраста и моего происхождения позволила себе говорить "бурр"?

- А кто же это?

- Видимо, Гораций, голубчик. Вы совершенно забыли и о Горации, и о Боболониусе, и о Фофане. Я не говорю о нашем непостижимом Христофоре Колумбовиче. И я тоже хороша - болтаю тут с Вами, а о наших друзьях не думаю.

- Алиса Сигизмундовна! Я же сию секунду спрашивал...

- Спросить каждый может.

- Бурр... Безбр.... Безз... буррр

- О! Вот опять! - воскликнул Себастьян. - Да где же это? Откуда звуки, Алиса Сигизмундовна?!

- Из-под того завала, воон там, да-да, именно там... нет, чуть правее...

Следуя указаниям невидимой своей собеседницы, старик, морщась и вздрагивая от каждого прикосновения к мусорной куче, извлек на свет божий удивительное создание. То был человечек, вырезанный из драгоценного палисандра - маленький, всего локоть в высоту, с живым и умным личиком и яркими темными глазками, сделанными из черного агата. И всякий уважающий себя историк и археолог при первом же взгляде на него сразу бы сказал, что это подлинный пенат. Да-да, вы не ослышались, именно римский пенат, призванный охранять жилище от всего злого и нечистого. Дух предков. По имени Гораций Фигул.

- Безобразие! - выкрикнул он в полный голос, едва оказался на свободе. - Беззобрразие!!! Я протестую! Себастьен, Алиса Сигизмундовна, я хочу во всеуслышание заявить, что я и прежде был не в восторге от этой идеи с заявлением, но теперь, когда наша жизнь стала совершенно невыносимой, я требую предпринять конкретные меры к спасению нашего дома и всех нас! Я не могу обеспечить этому дому защиту от посторонних недобрых проявлений, потому что они сюда тянутся как мухи на мед! Немедленно пошлите в газету опровержение!

- Потерпи, Гораций, потерпи, - ласково попросил старик, обтирая палисандрового человечка батистовым носовым платком. - Такая уж наша планида - ждать и терпеть.

- Терпеть тоже нужно до определенного предела, - заявил Фигул. - В Сальвадоре, например, народ имеет право на вооруженное восстание, если его права грубо попираются. Это даже в их конституции написано.

Поднимаем вооруженное восстание, решено!

2
{"b":"43644","o":1}