ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

КНИГА ШИГАУХАНАМА

ГЛАВА 5

1

Они являлись в его сны, словно в свою вотчину, будто хотели о чем-то спросить, напомнить, предупредить.

И постепенно эти сны становились реальнее и ближе, чем вся его предыдущая жизнь. Явь и сон менялись местами, и временами ему казалось, что ничего, кроме сновидений, вообще не было. А может быть, не было и его и это всего лишь чьи-то яркие грезы, где бьется пойманной рыбиной отдельная мысль, получившая чуть больше свободы, чем все остальные?

Иногда ему казалось, что если он откроет глаза, то увидит уже не привычного себя в привычном окружении, а кого-то совершенно незнакомого, в незнакомом месте и неведомо в каком времени. ..

2

Руф открыл глаза.

Это далось ему нелегко, будто он поднимал не веки, а отяжелевшие кровоточащие обрубки, и каждый миг отзывался в нем острой болью, непривычными ощущениями и — удивлением.

Ведь Руф очень хорошо помнил, что умер.

Болело все тело. Особенно докучал хребет, горевший огнем, и грудь, в которой переворачивалось что-то колючее и громоздкое при каждом вдохе и выдохе. Немилосердно ныла голова.

При все этом лежать оказалось на редкость уютно и даже приятно, словно он парил, подвешенный в облаке легкого пуха, и уставшее, измученное тело не испытывало ни малейшего неудобства. Болело — да. Но ничего не давило, не мешало, не упиралось в спину или бока.

Кроме того, не было жара или озноба. Легкая прохлада окутывала его с ног до головы, и это состояние никоим образом не вязалось с пережитыми мгновениями умирания.

Он очень хорошо помнил, как вошел ему в спину острый клинок раллодена. Звук был отвратительный, словно трещала толстая ткань и чавкала влажная земля…

Помнил страдальческое лицо Килиана, которому наверняка было больнее, чем тому, кого он убивал предательским ударом…

Впрочем, почему предательским? Он знал, что происходит за его спиной, и был согласен с этим. И Килиан знал, что он все понимает и что согласился. Иначе все было бы по-другому: он, Руф, равнодушно (или не равнодушно) глядел бы, как корчится на земле его брат и как с каждым словом выплескивается из умирающего темная кровь и вздуваются под носом красные пузыри…

Помнил, как широким густым потоком вытекала из него жизнь, как немело тело, как члены цепенели и на веки опускалась свинцовая тяжесть.

Сон.

Вечный сон.

/Он должен был сбросить меня вниз, в пропасть. У него не было другого выхода. Иначе меня нашли бы с такой неудобной раной и Килиана замучили вопросами. Он не мог не подумать об этом… А после падения с такой высоты я уже не мог выжить, даже если допустить, что я выжил бы после такого удара. Может, ему кто-то помешал? /

И Руф Кайнен вопреки всему ощутил острую тревогу за брата — жив ли он? Что с ним? Ненависти не было, равно как и желания отомстить. Он сам не хотел сопротивляться и принял как должное жестокое, но неизбежное решение Килиана — теперь уже неважно почему. Нынешний Руф почти не помнил причин, по которым согласился умереть.

/И все-таки интересно, что со мной случилось и где я сейчас./

Совсем рядом, где-то возле уха, послышался странный звук — нечто среднее между сопением и тихим свистом. Затем Руфа посетила мысль:

/чужая мысль/

— Ну, как ты, человек? Тебе лучше? Возможно, что на самом деле фраза была составлена как-то иначе, но человек услышал именно это.

«Мне больно, и, значит, я жив. Это уже немало», — подумал он, пытаясь одновременно с этим разлепить пересохшие губы.

— Не мучь себя. Мне не нужно слышать твой голос, — сказал незримый собеседник.

Крохотные (пальчики? ручки? лапки?) засуетились по его несчастному телу, совершая массу беспорядочных, с точки зрения Руфа, движений.

— Твои раны заживают. Но вы, люди, очень хрупкие существа, поэтому я не могу предвидеть, как долго продлится моя работа по починке тебя.

/Выздоровление…/

Он попытался подсказать нужное слово, однако собеседник возразил:

— Ты не умеешь сам затягивать раны — тебя нужно чинить. Но я начну изучать тебя и постигну тайны твоего строения. После этого я смогу точнее рассказать тебе о будущем твоего тела.

«Кто ты?» — подумал он.

Существо уже шелестело и шуршало в изголовье:

— Шетшироциор.

И перед тем как уплыть в забытье, Руф подумал, что это слово ему не совсем незнакомо…

Оказалось, что он видит в темноте гораздо лучше, чем прежде.

Затем Руф с некоторым изумлением обнаружил, что его тело, несмотря на боль, существует отдельно от него. Он не чувствовал ровным счетом ничего — ни голода, ни естественных потребностей. И от этого ему стало не по себе, будто он взял чужую вещь без спроса и теперь пользовался ею. Но ведь настоящий хозяин может в любую минуту предъявить свои права…

Шетширо-циор явно приходил не один. За ним перемещались, немного ниже того места, где покоилось тело человека, несколько неярких пятен желтовато-зеленого рассеянного света. Скорее всего их кто-то приносил, но Руф не тревожил своего посетителя глупыми расспросами.

Чем освещают это странное место — не самое непонятное в его жизни.

/Где бы я ни был, меня лечат. Нужно набираться сил. Чем необычнее и неожиданнее будет ответ на главный вопрос, тем больше их понадобится, чтобы продолжать жить.

Нужно привыкнуть к тому, что я умер. И мне до меня вчерашнего просто не может быть дела. Какое мне дело до погибшего под Каином молодого воина?/

Время текло мимо Руфа, не задевая его, и только регулярные появления шетширо-циор являлись доказательством того, что он существует. Обычный человек начал бы в такой обстановке сходить с ума. но юноша с его ледяным спокойствием, которое не раз изумляло и даже раздражало соплеменников, не терзал себя неразрешимыми вопросами.

Некогда он сумел достойно принять смерть.

Сейчас оказалось, что он может так же достойно принять и неведомо кем подаренную жизнь.

Он понимал, что не хочет есть, и не требовал еды, хотя само состояние казалось ему весьма непривычным.

Он не испытывал жажды и потому никогда не заговаривал с посетителем о воде, хотя и не мог вообразить, что так изменило его.

56
{"b":"43662","o":1}