ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Действительно. Я обеспечен могучей охраной, но все равно хранить ее нервное дело. Если для вас это не существенно, адмирал, я был бы счастлив пореже являть ее миру, в котором страж более чем бдителен.

— И голодны, — добавил Солово.

— Именно так.

— Тогда я рад подождать, — заверил адмирал обнаружившего явное облегчение уэльсца.

— Благодарю вас, — ответил тот, явно стремясь сменить тему. — Кстати, а где здесь гора, с которой Тиберий сбрасывал свои жертвы?

Солово понимал, что хватило бы и кивка, однако с упрямым стремлением к истине повернулся в нужную сторону.

— Да, во всяком случае, так говорят. Местные крестьяне зовут ее «Обрывом Тиберия». Он здесь — легендарное чудище.

— Вы не согласны?

Адмирал пожал плечами.

— В данном вопросе у меня нет определенного мнения. Пусть он спускал с этой горы своих вольных или невольных компаньонов по предыдущей ночи — это его дело. Каждому из нас доводилось испытывать подобные чувства — в той или иной мере.

Гость промолчал, хотя явно был чуточку шокирован. Он поглядел на Неаполитанский залив и подумал, как вернуть утраченное преимущество.

— Ну что ж, адмирал, путь был долог и утомителен, не так ли?

— Не стану отрицать того, — согласился Солово.

— И вы вините в этом нас?

Бритвой сверкнула улыбка адмирала.

— Пожалуй, было бы нечестно. Как таковой я сложился задолго до посвящения в организацию Древнего и Священного Феме.[6]

— Весьма разумно с вашей стороны. Однако сумеете ли вы сохранить хваленую стоическую позу, узнав, что поступили к нам на службу еще до того? Что, если ваше служение Феме началось намного раньше?

Адмирал задумался.

— Я не вполне уверен, — ответил он непринужденно. — Вы хотите поведать мне именно это, мастер фемист?

— Боюсь, что так.

— Хорошо, — проговорил Солово задумчиво. — Надеюсь, что не отвергну стоицизм, покоряясь недопустимому возмущению. Впрочем, все зависит от истинной сути откровения.

Человек в черной сутане налил себе, не стесняясь, еще один бокал вина.

— Адмирал, вы никогда не промахиваетесь по шляпке гвоздя! Я прибыл сюда именно с откровением… дабы с благословения Феме пролить свет на тайные подробности истории вашей жизни. И мы искренне желаем, чтобы вы поняли все — или почти все. Но понравится ли вам то, на что я пролью свет, — это другой вопрос.

— Вы должны учесть, что я мало ценю свою жизнь, — проговорил адмирал Солово, — и давно изгнал из нее страх и попреки. Итак, вы именуете себя иллюминатами,[7] не правда ли?

— Это просто перевод слова «Vehmgericht»,[8] - согласился уэльсец с известной осторожностью, прибегнув к среднегерманскому языку, столь же безупречному, как итальянский.

— Тогда просвещайте, — сказал Солово. — Теперь меня уже ничто не сможет ранить.

Уэльсец недоверчиво поднял брови.

— Хорошо. Начнем с самого начала.

Примерно в то самое время, когда турецкий империализм отхватил еще один клок от подбрюшья Европы, открыв себе путь в Герцеговину, в тот самый год, когда Карл Смелый сделался герцогом Бургундии,[9] малое дитя чистая страничка, которой предстояло сделаться адмиралом Солово, придумало нечто прискорбно умное.

В тот судьбоносный день все началось с вопроса, который задал в школе другой юнец.

— Достопочтенный господин, — пискнул крепенький десятилетка, разрываясь от желания поделиться новыми познаниями, — можно ли задать вопрос?

Учитель оторвался от латинского текста, по которому следил за болезненными усилиями класса. Потрясающе либеральный педагог для своего времени, точнее сказать, до отвращения либеральный, он приветствовал признаки интеллектуального любопытства среди сыновей богатого купечества. Разумный вопрос всегда удостаивался ответа и при удаче мог избавить класс от скучной работы. Подняв указку, учитель жестом велел утихнуть общему речитативу.

— Я думал о Платоне и Аристотеле, господин.

— Я так рад слышать это, Констанций. — Ответ многого не сулил. — Мне уже казалось, что ты без всякого интереса возишься в винограднике их трудов.

Дешевый сарказм… и учитель немедленно пожалел о нем, когда весь класс послушно расхохотался.

— Прости меня, Констанций, — громко проговорил он, тем самым разом покончив с весельем. — Я не хотел раздавить нежный росток твоей любознательности.

Реабилитированный Констанций одарил одноклассников предупреждающим взором.

— Да, достопочтенный господин, мне просто хотелось узнать… куда же они ушли?

— Как куда… в могилу, конечно, как положено человеку.

— Нет, я хотел бы знать, что было с ними потом?

Учитель погладил бороду и весьма прохладно глянул на мальчика.

— Я понял тебя, дитя, — ответил он. — Интересный вопрос.

Мальчишка надулся от гордости, услыхав непривычную похвалу.

— Кто-нибудь еще испытывает подобное любопытство? — спросил учитель.

Пока ситуация не прояснилась до конца, никто не рискнул сделать такое же признание, и потому прото-Солово был вынужден нерешительно поднять руку.

— Солово… — проговорил учитель, изображая удивление. — Еще один поклонник классической философии восстал среди нас. Посмотрим, сумеешь ли ты сформулировать вопрос.

Считаясь с жезлом указующим, семилетке оставалось лишь изложить часть собственных мыслей на эту тему.

— Достопочтенный господин, меня взволновал следующий парадокс, медленно начал ребенок, наблюдая за реакцией учителя, — неужели живший в древности человек, а именно исполненный добродетелей Аристотель, не может вступить в рай, поскольку не исповедовал — и не мог исповедовать истинную веру? Но если подобные ему осуждены по причине такого незнания, как это назвать? Несправедливостью? Но этого не может быть потому, что Господь справедлив по определению.

— Он хочет сказать, господин, — встрял Констанций, — что Платон со своими дружками просто не могли стать христианами, так ведь? Они умерли еще до Рождества Христова…

— Я прекрасно понимаю, что имеет в виду Солово, — ответил преподаватель с вселяющей трепет значительностью. — И я решу этот вопрос, процитировав то, что вы и без того уже знаете: «Extra Ecclesia nulla salus» — «Нет спасения вне Церкви». Твой вопрос, Констанций, неблагочестив, незрелому уму не подобает интересоваться такими вещами. Однако, учитывая, что он и в самом деле неплох, я не стану принимать дополнительных мер. А теперь вернемся к глаголу habere (иметь) и — он взмахнул указкой, словно волшебной палочкой, — про-спря-гаем его…

— Дело в том, — сказал учитель, одетый уже совершенно иначе и окруженный еще большим уважением, чем прежде, — что вопрос этот придумал Солово. В каждом классе есть свои соглядатаи, и я знаю, что это он наделил загадкой, вынянченной в собственной голове, абсолютного середняка Констанция, мечтающего тем не менее блеснуть.

— Итак, — проговорил председатель трибунала, поглядев на учителя из глубины черного капюшона, — он изготавливает стрелы, а поджигают другие.

— Именно, — согласился учитель. — Невзирая на столь удачное рождение, он самый недоверчивый мальчик, которого я встречал. Он окружает свои дела покровом обмана и тайны, никогда не открывает всего, что знает, даже если это не столь уж существенно. Истинное «я» погребено под толстой скорлупой скрытности.

— Возможно, это трусость, — вмешался другой из сидевших за столом.

— Мне тоже поначалу так показалось, — подхватил учитель, — поэтому я следил за ним и испытывал его. Он стоит на своем во всех стычках на школьном дворе. Он не трус, но наделен невероятным самоконтролем и отвагой.

— Значит, другие ребята избегают его? — Вопрос сей прозвучал из темных рядов, выстроившихся вдоль стен подземелья.

Учитель из вежливости попытался было ответить тому, кто задал вопрос, однако его фигура затерялась в тенях между факелами.

вернуться

6

Феме (фемический трибунал) — средневековый суд в Германии; приговоры Феме приводились в исполнение одним из членов суда

вернуться

7

члены тайных религиозно-политических обществ, возникших в Европе, главным образом в Баварии, во второй половине XVIII в.

вернуться

8

тайный суд

вернуться

9

в 1467 г.

3
{"b":"43732","o":1}