ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Ну, это касается будущего, — проговорила Лукреция, — а у Феме припасены для вас чудеса, которые придется совершить ближе к дому.

— Конечно, речь идет не о Капри?

— О Церкви.

— А я-то гадал, когда они осмелятся добраться и до нее! Надеюсь, они понимают, что не могут рассчитывать на мою полную поддержку этой идеи.

— О да, — заторопилась Лукреция. — Мы с вами едины в своей симпатии к Матери-Церкви. И все же пусть Феме попробуют… в этом не будет вреда они проиграют.

— Ваши слова разумны, мадам, — полностью согласился адмирал. — Сказано: «Не искушай Господа Бога своего», однако в отношении его земных представителей ничего подобного в Писании не значится. Будет интересный эксперимент.

— Имея дело со столь внушительным соперником, Феме намеревается разделить его, прежде чем победить. Они наметили расколоть Церковь.

Солово решил подкрепиться живительным бокалом вина.

— На святых и грешников? — спросит он, наливая. — Искренне верующих и честолюбцев?

— Точные подробности не были мне открыты, — ответила герцогиня. — Меня лишь известили, что предлагают вам встретиться с двумя персонами. Должно быть, Книга требует вашего присутствия. Они — непосвященные и несочувствующие Феме, просто организация надеется на них. О первом — Феме не требуют, чтобы вы слишком утруждались ради него. Пребывания в вашем обществе уже будет достаточно, чтобы произвести необходимый эффект. Второго же вы должны «развлечь», «расширить его горизонты» — таковы были истинные слова.

— А как насчет имен, мадам? — осведомился адмирал, готовясь уйти.

— А за эту информацию, — прозвучал кокетливый голос, — вы мне заплатите. Я требую, чтобы сперва вы «развлекли» меня. Возвращайтесь в постель и «расширьте мои горизонты» и прочие места…

Солово обдумал перспективы и без особого пыла сдался. Есть нечто утешительное, подумал он, когда делаешь с Борджиа то же самое, что эта семейка проделала с окружающим миром.

Год 1510. РАСЦВЕТ РЕФОРМАЦИИ И МАЛЕНЬКАЯ ЭКСКУРСИЯ ПАТЕРА ДРОЗА: симпозиум о вере, плотском вожделении и сосисках. Я с чувством вины сею сорняки в полях нашей матушки Католической церкви

…И тогда папа произнес шутку о «Льве Иуды», ожидая, что я буду смеяться. Анекдот представлял его обнаженным и выкрашенным в синий цвет, и я, похоже, не сумел изобразить убедительного веселья… И теперь опасаюсь, что обман не удался. Поэтому по возвращении замолвите перед ним словечко за меня. Письмо это уничтожьте.

Любящий вас брат в монотеизме и меланхолии, Равви Мегиллах.

— Ну как там дела у римских евреев? — поинтересовался Нума Дроз. Он размышлял над арбалетом, обдумывая способы повышения летальности, и был достаточно поглощен делом, чтобы обнаружить беспрецедентный интерес к инородцам.

Адмирал Солово беспечно выронил письмо, и ветерок понес его прочь от башни на озаренные луной сельские просторы Тосканы.

— Плохо дело, — ответил он вяло, — но в этом нет и крохи новизны. С Мегиллаха, как с главы сообщества, содрали львиные деньги.

— И по заслугам, — ухмыльнулся Дроз, открыв бурые пеньки зубов. — А что такое «львиные деньги»?

— Жалованье и расходы Custos Leonis,[69] который приглядывает за символическим, но тем не менее живым львом, по традиции содержащимся на Капитолийском холме. Конечно, вы его видели?

— Нет, адмирал, не видел. Я посещаю Рим не затем, чтобы глазеть на его достопримечательности.

«Но затем, чтобы убивать кого приказано», — подумал Солово.

— Хорошо, по трезвом размышлении подобное отсутствие любопытства нельзя назвать удивительным. Лев ручной, кроткий, почти забитый буйной римской толпой. Поэтому он редко выходит из клетки. Но и в таком случае указанная плата составляет тридцать серебряных флоринов в год — в память о деньгах, которые Иуда получил за предательство Христа, — и посему ежегодно взимается с римских евреев. Вместе со всеми прочими поборами это представляет для них немалую сумму.

— В чем же дело? — проговорил Дроз, чьи возможности в области общения уже достигли предела. — Надо просто прибить его.

— То есть льва? — спросил Солово, несколько озадаченный.

— Почему же нет? — ответил швейцарец-наемник с достойным зависти отсутствием сомнений. — Льва, стража, да кого угодно…

— Приехали, — в праздном удивлении промолвил адмирал. — Вот всеобщее объяснение и средство от всяких хлопот: убей.

Нума Дроз изобразил на лице привычную маску честного мужика, затесавшегося среди философов.

— Эта короткая максима всегда превосходно служила мне, — упрямо возразил он.

Солово лишь в крайнем случае взялся бы оспаривать это положение. Капитан Остийской цитадели в двадцать один год, к тридцати послуживший трем папам (устранял препятствия с их пути), ценитель семейного покоя, Нума Дроз занимал самую выгодную позицию в подобном споре.

Молчание, нарушаемое лишь звуками вечной войны между совами и полевками, воцарилось на башне, когда двое авантюристов вновь приступили к бдительной страже и, вглядываясь в безлунную ночь, пытались разобраться в тенях и их оттенках.

Адмирал был склонен никогда более не отверзать уста перед представителем человечества, однако Нума Дроз, невзирая на кровавый путь с Альп до Апеннин, сохранил некую общительность. В его понимании речь и шум свидетельствовали о наличии жизни… отсутствие же их обычно означало, что здесь для него работы уже нет. Отсюда следовало, что продолжительное молчание смущало его. Дроз начинал опасаться, что и он сам незаметно (другой из используемых им трюков) пересечет великий раздел.

— И чего вы возитесь с этим евреем, а? — спросил он наконец.

Солово с некоторым колебанием ответил:

— …Да, а почему нет?

Нума Дроз игнорировал выпад.

— Есть у нас евреи в кантоне Ури, — промолвил он. — Явились из Гейдельберга, где народ стал задавать им жару. Оставшиеся превратились в злобную шайку друзей кинжала, держатся замкнуто… как и все люди. А враги опасные. Мне они нравятся.

— Напомните, чтобы я однажды познакомил вас со своим приятелем, равви Мегиллахом, — вслух подумал Солово.

— У нас в Ури о евреях так говорят, адмирал, — невозмутимо продолжал Дроз. — Когда возникает какая опасность… ну, мост шаткий или седло колючее… «это, говорят, как еврей с ножом». Хвала это по-вашему или наоборот?

— Осуждение? — спросила молодая леди, появившаяся из дверцы в полу башни; ухватив отголоски разговора, она с горячим интересом присоединилась к нему. — В чем же здесь осуждение?

— Ни в чем, что может привлечь к себе ваше внимание, — буркнул Нума Дроз, поворачиваясь лицом к окружающей тьме. При всем своем легком нраве и вольном поведении дама Каллипия де Маринетти никогда не ляжет в постель с варваром-швейцарцем. Понимая это, Дроз страдал от невыполнимого желания.

— Как вы себя чувствуете, моя госпожа? — с поразительной любезностью осведомился Солово. — Не можете уснуть?

Прекрасная молодая патрицианка дала по адмиралу сокрушающий залп очарования и только потом сообразила, что в данном случае ее подмоченный порох бесполезен. Очарование свечкой угасло.

— Я не могу уснуть, — ответила она с раздражением, — потому что мне досаждает ваш англичанин: он даже пытается устроиться спать возле моей двери. Я пришла жаловаться.

— Что-то ей, видите ли, досаждает, — проговорил солдат, появившийся следом за ней наверху. — Или отсутствие чего-то…

— Значит, вы полагаете, что нужно чего-то ждать, мастер Кромвель? мягко спросил Солово.

— Брр… она сегодня чего-то накличет, — сказал-Томас Кромвель. — Уже зажжены огни, их следует погасить до петухов.

Привередливому адмиралу звуки всякой речи, кроме родной итальянской, казались сердитым кашлем, однако он уловил хладнокровие и воспитание в крестьянских интонациях солдата.

— Как вы смеете!.. — воскликнула де Маринетти, должно быть, пятидесятый раз в тот день. Никто не обратил внимания — эти слова уже успели всем надоесть.

вернуться

69

львиный страж (лат.)

44
{"b":"43732","o":1}