ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Все-таки за эти годы я сыграл в нашем театре в "Соборянах" Лескова, поставленные у нас режиссером Виктюком. Снялся в фильме Кары "Мастер и Маргарита", сыграв Понтия Пилата с прекрасным партнером - мастифом Банга. Такой роскошный зверь... И совсем не тщеславный: включили свет, команда "Мотор"! А он себе лежит и храпит... Я его под зад: "Играть надо..."

Это была интересная работа. Тема Понтия Пилата - на все времена: вечная тема предатель-ства, которого он не ожидал от себя... Он и не чувствует себя предателем. Но все-таки чувствует паршивость своего положения, некомфортность душевную. Он между Римом и Синедрионом, как в ловушке: промежуточность позиции, сидение на двух стульях. Это никогда ничем добрым не кончается. Это вечный урок. И повторяемый вечно из эпохи в эпоху в разных странах, людьми разного положения, разных национальностей.

Тема Понтия Пилата, поверившего на секунду, а если даже и не поверившего, то согретого философией Иешуа - философией любви, - тема, полная печали. У Пилата голова болит не только от физического недомогания, но и ото всей этой человеческой пошлости и злобной мелоч-ности. Иешуа вылечивает ему голову не потому, что он сильный экстрасенс, а потому, что он дает прокуратору возможность увидеть какую-то иную жизнь, с ценностями совсем иными, чем те, к которым он привык.

Понтий Пилат - фигура трагическая. Трагизм его в том, что он, задумываясь над природой человеческих отношений, не находит выхода из противоречий этой природы.

Лишь на секунду луч света освещает этот выход, путь к гармонии, благодаря Иешуа, но тут же оказывается этот путь завален, загорожен, смят ненавистниками светлого сына человеческого, и, мало того, сам Пилат становится хоть и невольным, но их сообщником.

Мы снимали фильм в Иерусалиме, в окрестностях Хайфы, на Мертвом море. И сам по себе Израиль, и все эти места настраивают на особый лад: здесь творился мир Библии. И просто потря-сающее впечатление производит дно Мертвого моря. Бесконечно тоскливым, вечным веет от песков морского дна, от обломков в песке.

Я не знаю, каким получился фильм. В готовом виде мы его не видели. Но ведь сама книга "Мастер и Маргарита" тянет к себе, словно магнит, привораживает, держит в тонусе постоянного интереса к себе. И творческие люди со всех сторон пытаются "укусить" роман в его солнечное сплетение... Была не одна попытка создать киноверсию романа, театральные постановки шли на сценах "Таганки", МХАТа.

Наша картина кроме того, что сказано здесь, будет, вероятно, интересна тем, что режиссер ее, Юрий Кара, собрал замечательных артистов: это Филиппенко, Павлов, Стеклов, Бурляев, А. Вер-тинская, Гафт, Куравлев. И я еще не всех перечислил. У всех нас было одно желание: соприкосну-ться еще раз с Булгаковым, с его фантастическим миром, и наиболее полно воплотить наши ощу-щения и наше понимание романа и его героев.

Во что выльется наша любовь, наша искреннее стремление сработать хорошо, судить зри-телю.

Да... Все-таки я не совсем забросил свое ремесло, выкраивал время для поддержания формы. И этот факт придавал мне сил и уверенности в основном, как я считаю, деле - в Союзе театраль-ных деятелей. Нет, я не позволял себе разрываться "между Римом и Синедрионом". Заставлял себя преодолевать минуты слабости и усталости и то, что Союзу удалось сделать за эти шесть лет - дела нужные нашим товарищам, театру.

Считаю, главное, что мы вместе преодолели за последнее время, - это въевшуюся в кровь и плоть театра жадную надежду на мгновенный и бурный успех на политической теме. Я говорил об этом в главе "Жестокий сквозняк политики". По воспитанной десятилетиями привычке противос-тоять партийному нажиму сверху, наши театры бросились было обличать и разоблачать все и всяческие пороки общества и системы, но наш зритель поставил нас на место. "Уже неинтересно, господа артисты!" - сказал он нам своим отсутствием в наших залах. Были, разумеется, и серьез-ные работы, но вместе с ними многие театры и многие спектакли разменивали больные проблемы нашего общества на медяки узнаваемых ситуаций и положений. И очень скоро театр стал - пришлось стать! - на свое собственное место - на вечное и высокое место искусства: своими специфическими средствами отражая, исследуя, познавая жизнь человека, своего современника. И - без оглядки на господствующую политику и идеологию. В театр пойдут сегодня не за полити-ческой "изюминкой", не за политическим скандальчиком, а ради искусства, ради наслаждения высоким искусством зрелища, вдохновенной актерской игры.

Так вот, я рад, что это произошло. И рад, что этому тоже послужил в рядах нашего СТД. И не жалею о том, что мог бы еще сыграть за эти годы и не сыграл. Потому что, вынырнув из волн политики, мы сосредоточились на важнейших делах нашей корпорации - бытовых и професси-ональных. И убедились, что это единственно плодотворная трата наших сил, и знаний, и умений.

И это понимание в равной степени касается и лично меня, моего участия в политической жизни. Говорю о своем прямом участии в политике, если можно назвать политикой факты моего депутатства в Верховном Совете СССР еще во времена оны и в других Советах, разных уровней, и был даже членом ЦК КПСС как раз последнего ЦК. Я так говорю - "если можно назвать поли-тикой", потому что в те годы диктата партии было все в политике просто: выбирали по принципу представительства. "Вот есть у нас в ЦК два сталевара, пять доярок, одна-две учительницы", - раскладывается такой профпасьянс. И спохватываются: "Что это у нас артистов нет! А давайте-ка Ульянова выберем! Он всегда такие роли играет, руководящих товарищей: председателя колхоза, директоров заводов, комсомольцев-добровольцев, даже В.И. Ленина играл..."

Во время Двадцать пятого съезда партии - как раз я был в кабинете секретаря нашего райко-ма партии, - узнаю от него, что меня выдвинули в Контрольную комиссию ЦК. Меня предварите-льно не спрашивали, ничего не объясняли. А чего объяснять: партия прикажет и - делай. А делать, кстати, что? Участие мое было чисто представительское. Я представлял в этой серьезной комиссии людей искусства. Меня ввел в понятие о пользе такого представительства покойный К.М. Симонов. Он от писателей был определен в ту же Контрольную комиссию. А судьба у него была неровная, хоть и славная: его то назначали на высокий пост, например, редактором "Нового мира", то снимали; то он взлетал во мнении власть предержащих, то стремглав падал. И в общем-то относился к таким выдвижениям по-деловому. Когда его выдвинули в эту Контрольную комис-сию, он очень был обрадован и не скрывал этого. Мы с ним всегда вместе в уголке сидели на заседаниях. И он сказал мне тогда: "Это очень мне поможет дело делать".

Да, действительно, в таком конкретном деловом смысле высокое представительство позволя-ло решать какие-то проблемы театра, его людей, отстаивать наши интересы. Бегая по кабинетам - а я это делаю уже в течение двадцати пяти лет, - много чего добился: прописку для многих тала-нтливых актеров, квартиры, лимиты на строительство детских садиков... Вот и не знаю, можно ли такую деятельность назвать политической... Это открывание дверей тех кабинетов, которые для других таких же членов КПСС открывались с большим трудом. А то и вовсе не открывались.

Так же дело обстояло и с участием в различных Советах, вплоть до Верховного. Это все была ширма, за которой аппарат ЦК, аппарат государства делал свое дело. Красивая восточная ширма с изображенными на ней рабочим, крестьянкой, ученым, артистом, хлопкоробом, шахтером... И представляли мы эту нарядную народную ширму по десять часов в день на заседаниях. Это было нелегко.

Правда, в последние месяцы работы ЦК я было выступил: первый раз - по делам нашего СТД, второй - по поводу прессы. За защиту прессы получил хороший втык: "Да ты что... Да ты понимаешь, к чему ты призываешь?! Ты думай, о чем говоришь!" Ну и пошла, и пошла, и пошла...

Но в основном мы были как нарядный узор в декоративном панно. И я, и мои товарищи. Там же сидел Чаковский, главный редактор "Литературной газеты", Хренников, председатель Союза композиторов...

43
{"b":"43739","o":1}