ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Но тогда, во время съемок "Добровольцев", нам до такого состояния было очень и очень далеко. Сейчас, когда фильм крайне редко, но вдруг да мелькнет на телеэкране, ясно видно, как наивно в нем многое, какие мы там зеленые и неопытные. Однако лиризм и искренность его свежи по сей день. С тех пор много воды утекло. И, как поется в песне из этого фильма: "А годы летят, наши годы как птицы летят и некогда нам оглянуться назад..." Однако оглядываешься...

Зачем я выхожу на сцену

Время изменилось. Изменилось крепко. Но для нас, старшего поколения актеров, театр оста-ется тем же инструментом, который постигали мы с младых ногтей: инструментом, способным воздействовать на жизнь. Кафедрой гражданских идей. Да, его использовали и как рупор партий-ной пропаганды. Все так - из песни слова не выкинешь. Но то, о чем говорю сейчас - выше любой узкой своекорыстной пропаганды: театр для нас - это кафедра высшего человеческого суда, кафедра, с которой звучит проповедь справедливости, милосердия, дружества, мира и соли-дарности. Солидарности добрых, а не злых и сильных своей злобой.

Мы, будучи молодыми, а сегодня, став стариками, привыкли, что театр способ воздействия на жизнь. Пусть течение ее и не может измениться под воздействием театра. Так, увы, в декабре 1994 года тех, кто затеял бойню в Чечне, не остановило свидетельство истории, звучащее со сцены нашего Вахтанговского театра (спектакль "Мартовские иды") о том, что гражданская война не знает победителей, побежденные - все, что она никого не объединит и ничего не восстановит, а только резче и больней разъединит, посеет вражду между народами и истребит доброе. И война в Чечне, стыдливо не названная войной, запылала.

Но театр учит человека мыслить и сравнивать. Сравнивать и постигать истину, правду о мире, о себе. Учит видеть и распознавать ложь, государственную ложь - в том числе.

Да, театр служит и отвлечению, отдыху, забвению среди тягот текущих буден, театр дарит праздник, но все равно - и в отвлечении, забвении, отдохновении живет, действует, влияет учите-льская, проповедническая цель. Иначе, по крайней мере, мое поколение жить уже не может.

Меня иной раз спрашивают: по какому принципу вы выбираете роль? Оставим пока в стороне то обстоятельство, что самому актеру выбирать вряд ли когда удается: тут воля репертуара, режис-сера, и так далее и тому подобное, - но актеру, по крайней мере, возможно соглашаться или не соглашаться. Так вот в этом случае мне важно знать, чем я этой ролью - паче чаяния мне удастся ее сделать - помогу людям, помогу пусть одному-двум-трем...

Я и сейчас так живу. И мои коллеги, люди одного со мной возраста, думая о роли, всегда задавались и задаются вопросом: что я хочу? Почему я выхожу на сцену? Да, на этом строится и вся система Станиславского, но кроме чисто художнической, чисто творческой есть еще и система гражданственная. И по долгому своему опыту театральному я просто знаю: все эти три слагаемых художественность, творческая убедительность и гражданственная убежденность актера - не работают в отрыве одна от другой. И актеру (может, кому-то это покажется странным) проще, чем политическому трибуну, депутату там или сенатору, выразить свое гражданское пристрастие, заразить своей убежденностью. Я уже писал, как звучала роль Горлова в спектакле "Фронт" по пьесе Корнейчука в нашем театре в 1975 году...

Или вот пример "поближе" - полковник, которого я изображаю в кинофильме "Наш броне-поезд".

В обычной жизни мы встречаемся, разговариваем с такими полковниками, и они не скрыва-ют, как ждут реванша, как мечтают установить порядок - нет, не порядок точного выполнения Законов, не порядок ответственности перед Судом, равным для всех, а тот порядок, что держался колючей проволокой ГУЛАГа, расстрелами, изгнанием из страны. Но что я, обычный человек, могу против такого полковника? В лучшем случае поспорить с ним. Но ему-то этот спор, это частное мнение - все равно что с гуся вода. И даже напиши я в газету, в журнал свое мнение - это все читается наедине с самим собой.

Но актерски - вот он перед зрительным залом, а если в кино - перед многомиллионной аудиторией - вот он со всеми своими надеждами, со всей своей ущербной психологией садиста, мстительно ждущего своего часа. Смотрите, дорогие соотечественники: вот кто готовит вам свой порядок! Если вы, мои читатели, видели эту работу, помните, как в конце "мой" полковник говорит: "Мы еще понадобимся! Таких кадров, как мы, у них нет". Он говорит это со спокойной уверенностью...

Сегодня я думаю о Чечне... О том, кто отдавал приказ стрелять, бомбить, убивать молодень-ким солдатам-первогодкам, сыновьям российских матерей, не заботясь даже, как избежать лишних потерь.

Да, актерская профессия - странная профессия. Подозрительная профессия. Странная, мистическая и - замечательная...

Недаром артист до последних своих дней молод... Помню, подходит ко мне наша старая актриса, за семьдесят ей, и с упреком мне: "Михаил Александрович, вы не заботитесь о моем творческом росте. Вы, как художественный руководитель театра, обязаны..."

Да, мы все обязаны... И мы стараемся. Вот сейчас репетируем очень современно звучащую пьесу Максима Горького "Варвары". О варварстве. А уж более варварского времени, чем сейчас у нас, не придумать. Мы хотим рассказать, как губительна жестокость, как она уничтожает людей. Как она перемалывает души, калечит их изнутри, а не только в потасовках, в бойне. Мы рассказы-ваем, к чему это все приводит.

А другим своим спектаклем, который идет уже второй год, мы говорим о том, как очаровате-лен, как прелестен человек, если он незлобив, как актер Шмага, даже пьяница Шмага... Как спасает, как воскрешает к жизни и добру любовь, даже такого несчастного, как молодой актер Незнамов... Как благороден человек, несмотря на то, что богат и - меценатствует, не унижая бедных актеров... Вы догадались, что я говорю о нашем спектакле "Без вины виноватые", постав-ленным в малом зале, а попросту - в бывшем буфете режиссером Петром Фоменко. Этот спек-такль как бы утишает наши боли, заживляет наши раны, как бы заставляет сказать или подумать: "Вы посмотрите, какой прелестный мир. Как трогательны и очаровательны эти люди, бедные провинциальные актеры... Вообще - люди".

Алексей Баталов, посмотрев эту нашу работу, сказал: "Такой русский спектакль!" Что значит "русский"? Не национально русский - но в нем разлито очарование каких-то незримых, не выговариваемых черточек жизни - и бытовых, и нравственных, и профессиональных - прежней интеллигентной русской провинции, сосредоточенной в ее театральной среде. И немножко патри-архальности - в скромности, в актерском братстве, в понимании слабостей друга-товарища по сцене, велик он или обычен, в особой милости простоты и незатейливости быта и отношений, в гитаре, в романсах - они то и дело вспыхивают сами собой, просто так, среди смеха или, напро-тив, под влиянием грусти... И наши сегодняшние столичные большие актеры играют тех, давно отошедших, старых, провинциальных, так, что публика и плачет и смеется вместе с ними. С Юлией Борисовой и Людмилой Максаковой, с Юрием Яковлевым и Вячеславом Шалевичем, с Юрием Волынцевым и Аллой Казанской. Ей-богу, таких актеров, как наши, нет нигде.

Был этот спектакль в Париже, в Берлине на театральном фестивале - успех огромный. Недавно вернулись из Женевы - там десять раз играли его. С неизменным успехом. Постоянным аншлагом.

Не могу не сказать здесь хоть несколько слов о режиссере Петре Фоменко, поставившем этот спектакль в нашем театре. Его судьба на редкость выразительна в том смысле, что свидетельствует о выигрышности нравственного выбора художника. Фоменко никогда не суетился и не подлажива-лся к текущим и протекающим модам и поветриям в театре и вообще - политике. Он, как никто другой, много испытал и претерпел и от диктата властей, и от капризов актерских самолюбий. Долго оставался как бы в тени театрального процесса. Если спросят меня, каков стиль этого режиссера? Пожалуй, ничего другого я не скажу, кроме давно известного: "Стиль - это человек". В нашем случае стиль режиссера Фоменко - это стиль его отношения к людям, его отношения к жизни. Это его удивительная профессиональная выносливость, верность своим художническим идеалам простоты и правды жизни - художественной правды, подчеркиваю, на сцене. Это его особая поразительная нежность к своим героям и к актерам, их исполняющим. Ставит ли он русскую классику, как наши "Без вины виноватые", или гротескную на грани правдоподобия - "Великолепный рогоносец" в "Сатириконе" у Константина Райкина. Сегодня едва ли не самые значительные события в театральной жизни столицы и страны связаны с его именем. Его спек-такли - это спектакли, которые смотрят. Это правда, которой верят.

47
{"b":"43739","o":1}