ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Гуляя, стоя, сидя или лежа, он сознает, что он делает, так что, хотя тело его вовлечено, он знает его таким, как оно есть... Уходя и возвращаясь, всматриваясь вперед и назад, сгибая или выпрямляя руку..., он действует с полной ясностью осознания. [18]

При такой ясности сознанию становится очевидно, что различие между мыслящим и мыслью, познающим и познаваемым, субъектом и объектом - чистая абстракция. Нет ума с одной стороны и его переживаний с другой - есть лишь процесс восприятия, в котором нечего захватить, ибо нет объекта, и некому захватывать, ибо нет субъекта. Понятый таким образом процесс переживания перестает цепляться сам за себя. Мысль следует за мыслью без разрыва, иначе говоря, не нуждаясь в том, чтобы, разделившись, стать своим собственным объектом.

Где есть объект, там возникает мысль. Значит, мысль - это одно, а объект - другое? Нет, объект и есть сама мысль. Если бы объект был чем-то отличным от мысли - мысль имела бы два состояния. Поэтому объект сам по себе есть не что иное как мысль. Но может ли мысль обозревать мысль? Нет, мысль не в состоянии обозревать мысль. Как лезвие меча не может разрезать себя, как кончик пальца не может коснуться сам себя, так мысль не может увидеть сама себя. [19]

Эта не-дуальность ума, который уже не обращен против самого себя, называется самадхи. Так как бесплодное "коловращение" мысли вокруг самой себя прекращается, самадхи и есть состояние глубочайшего покоя. Но это не есть неподвижность абсолютной бездеятельности, ибо ум возвращается к своему естественному состоянию, самадхи сохраняется и во время "ходьбы, стояния, сидения и лежания". Однако с древних времен буддизм особенно культивировал практику воспоминания и медитации в положении сидя. Множество изображений Будды показывают его медитирующим сидя, в особой позе, называемой падмасана - поза лотоса - со скрещенными ногами и вывернутыми пятками, лежащими на бедрах.

Сидячая медитация вопреки распространенному мнению не является "духовным упражнением", тренировкой, преследующей какую-то скрытую цель. С точки зрения буддизма, это просто наилучший способ "сидения", и совершенно естественно оставаться сидя, раз делать нечего и тебя не пожирает нервное возбуждение. Для беспокойного западного темперамента сидячая медитация представляется определенной дисциплинарной мерой не из приятных, потому что мы совсем не умеем "просто сидеть" - без угрызений совести, без ощущения, что для оправдания своего существования необходимо делать что-то более важное. Для успокоения этой мятущейся совести приходится представлять себе сидячую медитацию как упражнение, дисциплину, преследующую особую цель. Но с этого самого момента она перестает быть медитацией, (дхьяной) в буддийском смысле слова, ибо там, где есть цель, где есть стремление и достижение результатов, там нет дхьяны.

Слово дхьяна (пали - джхана ) есть санскритский исток китайского слова чань и японского дзэн., так что его совершенно необходимо осознавать для понимания Дзэн-буддизма. "Медитация" в общеупотребительном смысле слова как "обдумывание" или "размышление" - наиболее ошибочная его интерпретация. Но другие варианты, такие как "транс", "погружение" - еще хуже, т. к. они наводят на мысль о гипнотическом состоянии. Лучше всего оставить дхьяну без перевода и ввести ее в наш язык так же, как мы сделали это со словами Нирвана и Дао. [20]

В буддийской терминологии слово дхьяна включает в себя значения двух слов: смрити и самадхи, и точнее всего оно переводится как состояние объединенного однонаправленного сознания. Оно однонаправлено, во-первых, в том смысле, что сосредоточено на настоящем, ибо для ясного сознания не существует ни прошлого, ни будущего, а только данный миг (экакшана), - то, что западные мистики называли "Вечное Сейчас". Во-вторых, оно однонаправлено в том смысле, что является состоянием сознания, где неразличимы познающий, познавание и познаваемое.

Татхагата(то естьБудда) является тем, кто видит то, что видно, но он не осознает (на мaннати - или "не различает") увиденное, неувиденное, видимое или видящего. То же самое относительно слышимого, ощущаемого, познаваемого он не мыслит о них в таких категориях. [21]

Что означает слово дхьяна, трудно почувствовать еще и потому, что наш (английский) язык не допускает употребления переходного глагола в безличном предложении. Там, где есть "познавание", грамматическая условность требует назвать кого-то, кто познает, и что-то, что познается. Мы так привыкли к этой конвенции речи и мышления, что никак не можем признать, что это всего лишь условность и что она не всегда совпадает с действительным переживанием познания. Когда мы говорим "сверкнул свет", - уже легче пробиться сквозь грамматическую конвенцию, и заметить, что "сверкание" и есть свет. Но дхьяна, состояние ума освобожденного, или просветленного человека, естественно, свободна от того, чтобы смешивать конвенциональные понятия с реальностью. Интеллектуальное неудобство, которое мы ощущаем при попытке представить себе процесс познания без четкого "кого-то", кто познает, и "чего-то", что познается, подобно стеснению гостя, прибывшего на официальный прием в пижаме. Ошибка эта относится не к бытию в целом, а к нашей традиции.

И вот мы снова видим, как конвенция как майя измерений и описаний населяет мир призраками, которые мы называем существами и предметами. С такой силой завораживает, гипнотизирует нас власть конвенций, что мы начинаем верить в эти призраки как в действительный мир и наделяем их своей любовью, превращаем их в свои идеалы, в свою ценнейшую собственность. Но нас мучительно беспокоит проблема: "что будет со мной, когда я умру". Ведь в конце концов она та же, что вопрос, "что будет с моим кулаком, когда я разожму руку. Может быть, теперь мы сможем лучше понять прославленную формулу буддийского учения, которая приведена в Вишудхимагге:

Есть страдание, но нет того, кто страдает.

Есть деяние, но нет того, кто творит его.

Есть нирвана, но нет того, кто стремится к ней.

Есть Путь, но нет того, кто следует по нему. [16]

Глава 3. БУДДИЗМ МАХАЯНЫ

Так как учение Будды - это путь освобождения, - его единственной целью является переживание нирваны. Будда не стремился к разработке последовательной философской системы. Он не старался удовлетворить интеллектуальное любопытство, желающее получить словесные объяснения конечной реальности. Когда к нему приставали с расспросами о природе нирваны, о происхождении мира или реальности "Я", и требовали ответа, Будда хранил "благородное молчание" - он считал, что эти вопросы неуместны и не ведут к истинному переживанию освобождения. Существует мнение, что дальнейшее развитие буддизма было вызвано неспособностью индийского ума довольствоваться этим молчанием, что буддизм Махаяны является выражением непреодолимого стремления ума к "абстрактным метафизическим спекуляциям" относительно природы реальности. Однако такое мнение весьма ошибочно. Огромное древо Махаяны выросло не столько ради удовлетворения интеллектуального любопытства, сколько для решения практических психологических задач, с которыми сталкивались люди, следовавшие путем Будды. Конечно, эти проблемы разрабатывались по-ученому, и интеллектуальный уровень текстов Махаяны очень высок. Но не создание философской системы было их целью, а достижение переживания освобождения. Как говорит сэр Артур Беридейл Кэйс: Метафизика Махаяны, непоследовательность ее системы, достаточно ясно свидетельствуют, что интерес монахов к ней был вторичным, поскольку в первую очередь они были озабочены достижением освобождения. Махаяна ничуть не меньше, чем Хинаяна, занята этой насущной практической задачей, и ее философская ценность определяется очень просто - тем, насколько она помогает человеку достичь своей цели. [49, с.273] Разумеется, в некотором отношении буддизм Махаяны является уступкой как интеллектуальному любопытству, так и широко распространенному желанию достичь цели кратчайшим путем. Но в основе своей он представляет собой творение в высшей степени чувствительных и проницательных умов, изучающих свою собственную внутреннюю деятельность, У каждого, обладающего развитым самосознанием, возникает множество относящихся к практике метода вопросов, которые буддийский Палийский Канон не в силах решить, ибо его проникновение в психологию идет не дальше построения аналитических каталогов функций ума. Хотя предписания Палийского Канона ясны, они не слишком подходят для преодоления практических трудностей. Может быть, это слишком поспешный вывод; но создается впечатление, что Палийский Канон стремится открыть врата нирваны при помощи чистого усилия, тогда как Махаяна готова вертеть ключом в замочной скважине до тех пор, пока он плавно не откроет. Главной заботой Махаяны является разработка "искусных методов", упайя, необходимых для того, чтобы сделать нирвану доступной для любого типа сознания. Как и когда возникли доктрины Махаяны, до сих пор остается исторической загадкой. Главнейшие сутры Махаяны официально считаются творением самого Будды и его ближайших учеников. Однако их стиль так отличен от Палийского Канона, их доктрина настолько тоньше, что ученые почти единодушно относят их к более позднему периоду. Нет данных, говорящих об их существовании во времена легендарного буддийского императора Ашоки, внука Чандрагупты Маурья, который в 262 году до нашей эры принял буддизм. Оставленные Ашокой надписи на скалах, по сути, передают тот же смысл, что и социальные учения Палийского Канона, подчеркивая необходимость ахимсы, или не-насилия, по отношению к людям и животным, и излагая общие предписания для жизни мирян. Вскоре после 400 года н.э. основные тексты Махаяны появились на китайском языке в переводе Кумарадживы, но наши сведения об истории Индии на протяжении шестисот лет, последовавших за смертью Ашоки, столь скудны, а данные, содержащиеся в самих сутрах, так неясны, что остается лишь отнести возникновение сутр к этим четыремста годам, то есть где-то между 100 годом до н.э. и 200 годом н.э. Даже даты рождения и смерти выдающихся личностей, связанных с этими сутрами - Ашвагхоши, Нагарджуны, Асанги и Васубнандху известны весьма приблизительно. Традиция самой Махаяны относит происхождение учения к проповедям Будды, обращенным к его ближайшим ученикам, но до времени сокрытым от публичного обнародования, поскольку мир тогда еще не созрел для них. Эта идея - идея "отсроченного откровения" - хорошо известный прием, - он дает возможность созреть традиции, развиться содержанию, скрытому в первоначальном зерне учения. Явные противоречия между более ранними и позднейшими доктринами при этом объясняются тем, что их связывают с различными уровнями истины, от наиболее относительных до абсолютных, которых школа Аватамсака (по всей вероятности, намного более позднего происхождения) насчитывает по меньшей мере пять. Однако проблема исторического происхождения Махаяны не имеет непосредственного значения для понимания Дзэн, который, будучи скорее китайской, чем индийской формой буддизма, появился тогда, когда буддизм Махаяны уже созрел. Поэтому мы перейдем к изложению важнейших учений Махаяны, из которых впоследствии и развился Дзэн. Махаяна отличает себя от буддизма Палийского Канона, называя последний "Малой Колесницей Освобождения", (хина - малая, яна - повозка), а себя - "Большой (маха) Колесницей", - большой потому, что она содержит большое богатство упайя, методов достижения нирваны, - от утонченной диалектики Нагарджуны, чья цель - освобождение сознания от любых фиксированных концепций, до школы Сукхавати, или Чистой Земли, учения об освобождении через веру в силу Амитабхи, Будды Бесконечного Света, который, как считают, достиг просветления за много эонов до рождения Гаутамы. Эти методы включают даже Тантрический буддизм, согласно которому освобождение может быть осуществлено с помощью повторения сакральных формул и слов, то есть дхарани, и особых видов йоги, в том числе йоги половой любви, осуществляемой с шакти, или духовной женой. [22] Пресловутая "развратность" майтхуны, как называется эта практика, - целиком на совести и в умах христианских миссионеров. На самом деле отношения с шакти - все что угодно, но не распущенность - это уровень подлинно зрелого понимания, уникальная попытка мужчины и женщины действительно осуществить совместное духовное развитие. Это ведет к освящению половых отношений, что, по логике, и должно было бы явиться составной частью католического воззрения на брак как на таинство. При первом знакомстве с Палийским Каноном создается впечатление, что нирвана может быть достигнута за счет настойчивых усилий и строжайшего самоконтроля и что ищущий должен отказаться от всех прочих дел и стремиться только к достижению этого идеала. Сторонники Махаяны, возможно, правы, считая, что Будда обучал этому лишь как упайе, "искусному методу", с помощью которого ученик мог ясно убедиться на собственном опыте в абсурдности такого порочного круга, - когда желаешь не желать или пытаешься избавиться от эгоизма, полагаясь только на свое эго. Ибо именно к этому выводу и приводит следование учению Будды. Отрицательные результаты подобной практики можно было бы счесть проявлением лени и недостатка характера, но правдоподобнее выглядит версия, что те, кто упорствовал в своем "самоосвобождении", просто не замечали заключавшегося в нем парадокса. Всякий раз, когда Махаяна проповедует освобождение путем собственных усилий, она использует этот довод лишь как средство привести индивидуума к ясному осознанию иллюзорности его эго. Многое указывает на то, что одним из самых ранних представлений Махаяны явилась концепция Бодхисаттвы как не просто потенциального Будды, но существа, отказавшегося от нирваны и тем самым достигшего более высокого духовного уровня, чем тот, кто достиг ее и таким образом покинул мир рождения-и-смерти. Согласно Палийскому Канону, ученики Будды, достигшие нирваны, называются Архатами, или "достойными". Но в текстах Махаяны идеал Архата рассматривается как чуть ли не эгоистический. Он годится для шраваки, "слушателя" доктрины, который дошел лишь до теоретического понимания учения. Бодхисаттва - это тот, кто осознал, что в нирване, достигнутой собой и для себя, содержится глубокое противоречие. Для огромного количества людей Бодхисаттва стал объектом поклонения, бхакти, спасителем мира, который дал клятву не вступать в конечную нирвану, пока ее не достигнут все чувствующие существа. Ради них согласился он рождаться снова и снова в круговороте самсары, пока через бесчисленные века даже трава и пыль не достигнут состояния Будды. Но с более глубокой точки зрения ясно, что идея Бодхисаттвы заложена в самой логике буддизма, что она естественно вытекает из принципа "не-захватывания" и из учения о нереальности "эго". Ведь если нирвана есть такое состояние, в котором совершенно прекращаются попытки "ухватить" реальность, то есть осознается невозможность этого, то, очевидно, было бы абсурдом полагать, что сама нирвана есть нечто такое, чего можно добиться, чем можно овладеть. И далее: если "эго" - действительно не более чем условность (конвенциональность), - бессмысленно считать нирвану состоянием, которого добивается какая-то индивидуальность. Как говорится в Ваджрачхедике: Все герои-Бодхисаттвы должны культивировать в своем уме такое размышление: чувствующие существа всех классов... благодаря мне достигают безграничного освобождения в нирване. Но когда громадная, бесчисленная, не поддающаяся измерению масса существ достигла освобождения таким образом, на самом деле ни одно существо не освободилось. Почему это так, Субхути? Потому что ни один Бодхисаттва, который поистине является Бодхисаттвой, не разделяет представления об эго, о личности, существе или отдельном индивидууме. (3) Отсюда следует вывод: если не существует нирваны, которой можно было бы достигнуть, и если в действительности нет отдельных индивидуальностей, то наше рабство в Круговороте самсары - всего лишь видимость, на самом деле мы уже находимся в нирване, так что поиски нирваны - бессмысленны, - это поиски того, что никогда не было утеряно. И Бодхисаттва естественно не делает никаких усилий, чтобы выйти из Круговорота самсары, ведь это означало бы признать, что нирвана находится где-то в другом месте, что она - нечто, чего следует добиваться, и что самсара есть действительная реальность. Как говорит Ланкаватара Сутра:

вернуться

18. Маджхима Никайя, 1.56.

вернуться

19. Сикхасамуччайя, 234. В [23. с.136].

вернуться

20. "Палийский Канон" (Виная Питика, III,3-6 и Маджхима Никайя, 1, 349-52) перечисляют восемь разновидностей джаны: четыре рупа-джаны и четыре арупа-джаны. - стадии джаны с формой и без формы. Первые четыре постепенно овладевают понятиями (витакка) и дискурсивным мышлением (вичара), с помощью самадхи создавая невозмутимость (уппекха). Иными словами, ум возвращается к своему естественному состоянию целостности и недвойственности, он перестает цепляться за переживание с помощью символов дискурсивного мышления. Он воспринимает мир уже без слов и без понятий. Далее располагаются четыре стадии аруна-джаны, которые описаны как стадии "Безграничного пространства", "Безграничного сознания", сферу "Ничто" и сферу "Ни перцепции, ни апперцепции" (Ни восприятия, ни не-восприятия). Это стадия Постижения ума своей собственной природы. В момент своей смерти Будда, как считают, вошел в паринирвану, то есть окончательную нирвану из четвертой рупа-джаны.

вернуться

21. Аннутара Никайя, II, 25.

вернуться

16. Динамическая структура этого Круга называется пратитьясамутпада, двенадцатичленная цепь "зависимого происхождения". В ней двенадцать звеньев-причин, взаимно порождающих друг друга, образуя замкнутый круг без начала и конца. Так, неведение (авидья) порождает мотивацию (самскара), а далее появляются сознание (виджняна), имя-форма (намарупа), шесть чувств (шадаятана), стимуляция чувств (спарса), чувственный опыт (ведана), хватание (тришпа), чувство собственности (упадана), становление (бхава), рождение (джати) и старость-и-смерть (джарамарана), которые в свою очередь порождают авидью. Будда объяснял, что авидья поставлена на первое место не потому, что с нее начинается Круг, а просто для удобства изложения. Весь Круг возникает одновременно, и эти термины существуют только относительно друг друга.

вернуться

22. Более полное обсуждение этого вопроса см. S.B.Dasgupta An Introduction to Tantric Buddhism (Calcutta, 1952) и Sir John Woodroffe Shakti and Shakta (Madras and London, 1929).

25
{"b":"43795","o":1}