ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

За что же так ценило Вальтера Скотта большинство современников, включая и широкую читательскую публику, и литературных судей? В чем все они, и искушенные, и простодушные, видели чудо? "Волшебный вымысел", - определил устами своего героя Лермонтов. "Вымысел" здесь не означает выдумку, это прежде всего литературно-критический термин. "Вымысел" по-английски "фикшен" "фикция"; так в отличие от литературы документально достоверной англичане называют литературу, создаваемую силой творческого воображения. "Над вымыслом слезами обольюсь", - сказал Пушкин, имея в виду чтение художественной литературы; сказал он и о своей героине: "Она влюблялася в обманы", имея в виду произведения выдающихся европейских романистов еще довальтерскоттовской поры.

"В начале XIX века явился новый великий гений, проникнутый его духом, который докончил соединение искусства с жизнью, взяв в посредники историю. Вальтер Скотт... был главой великой школы, которая теперь становится всеобщею и все мирною... Высочайшая поэзия состоит не в том, чтобы украшать его (мир. Д.У.), но в том, чтобы воспроизводить его в совершенной истине и верности..."8

Век, у истоков которого стоял Вальтер Скотт, называли "веком чудес" удивительных открытий. Если в технике первым по времени и значению было открытие силы пара, то в области духа, в гуманитарной сфере - открытие истории, прошлого. Пушкин сравнил "Историю" Карамзина с открытием Колумба, и можно сказать, что в то время совершилось открытие еще одного нового света, только находившегося не за океаном, а - "за гранью прошлых дней". Увидев прошлое в той живописной подвижности, с какой его изображал Вальтер Скотт, люди того времени были поражены не меньше, чем изобретением "безлошадных" экипажей и "самодвижущихся" фабричных станков.

Даже историческая наука испытала воздействие "шотландского барда". Наподобие вальтерскоттовских романов исторические сочинения сделались, по выражению того времени, живописательными. Вослед романисту историки стали стремиться описывать события прошлого с той живой полнотой, какую мы видим в удачном литературном типе или образе. Эта полнота, как бы объемность и самостоятельность, образа и есть важнейший признак художественности.

Вальтер Скотт явился первым из писателей, о которых говорят, что они открывают читателю целый мир9. Переплет любого вальтерскоттовского романа служил поистине чем-то вроде крышки от волшебного ящика или двери в неведомое: стоило открыть книгу, как читатель оказывался в далекой стране, которая вдруг, благодаря магии слов, приближалась к читателю и окружала его со всех сторон.

Далекое и давнее Вальтер Скотт делал близким, неведомое - известным и понятным. Читая Вальтера Скотта, читатели чувствовали, будто они запросто, "домашним образом" (Пушкин) знакомятся и со средневековыми королями, и с рыцарями, и с людьми "вне закона" - неукротимыми горцами. Читать Вальтера Скотта означало совершать путешествие, как мы теперь говорим, во времени и пространстве - в прошлое и в далекие края, прежде всего в старую Шотландию, край родной для "шотландского барда".

Чем же так привлекало изображение маленькой горной страны? Почему это читательское путешествие оказывалось особенно интересным?

То была эпоха романтизма, тоски по былому. Характерное стремление прочь, подальше от современности и повседневности, возникло вопреки прогрессу. Шло мощное и повсеместное общественное и техническое движение вперед, и это поступательное движение, эти поразительные успехи науки и промышленности, это материальное преуспеяние сопровождались вздохами о том, что под натиском новизны уходит или уже ушло безвозвратно.

Джордж Генри Льюис, объясняя успех Вальтера Скотта, казавшийся ему чрезмерным и преходящим, тем не менее точно указывал причины успеха, начиная с моментов исходных: "Французская революция явилась манифестом, написанным кровью, этим манифестом провозглашалось, что мир перерос свое прежнее одеяние и нуждается в новой одежде. Англия на это откликнулась, в ту бурную пору выросла целая плеяда поэтов, выдвинувших новые доктрины, которые не прошли бесследно для литературы... Всмотримся же в их позиции. Все они видели, что существующее положение вещей проникнуто гнилью, но как далеко заходили они в стремлении исправить это положение? Скотт воскресил прошлое, он вызвал на свет умерший дух рыцарства перед нашими глазами и развернул в целой панораме былые времена с их пограничными стычками и налетами, великолепными празднествами, турнирами, лесными разбойниками, суровыми бойцами, облаченными в кожу и металл, этими людьми с горячей кровью, стойкими, совершающими чудеса героизма, вечно живущими на грани опасности, нацеленными на войну и интриги"10.

Итак, революция, покончившая во Франции со "старым порядком", одновременно обострила интерес к старине. Испытавшие потрясения революционного времени, пережившие разочарование в результатах революции, люди с крайней озабоченностью стремились выяснить, когда же все-таки жилось лучше, теперь или прежде.

За событиями во Франции на рубеже XVIII-XIX вв. не только следил, в них так или иначе участвовал почти весь обозримый мир. Французская революция рассматривалась как звено в цепи революций. В ней видели следствие революции американской, известной под названием Войны за Независимость, и - пролог к революциям в других европейских странах, прежде всего, разумеется, в Англии.

Вот как в ту пору рассуждали революционные умы: "...Монархия и аристократия не продержатся больше семи лет во всех просвещенных странах Европы... Раз уж революции начались (а начинать труднее, чем продолжать), то естественно ожидать, что революции так и будут шириться. Немыслимые и все растущие расходы старых правительств, бесчисленные войны, которые они ведут и провоцируют, преграды, которые они воздвигают на пути всеобщей цивилизации и торговли, гнет и попрание прав, которые они установили в своих странах, истощили терпение и исчерпали ресурсы мира. В такой ситуации, все усугубляющейся, следует ожидать революций. О них говорит весь мир, они, можно считать, стали на повестку дня... Если и другие народы последуют за Францией, тогда деспотизм и бесправие едва ли посмеют поднять голову. Пользуясь избитым выражением, можно сказать: металл накален по всей Европе. Униженные немцы и порабощенные испанцы, русские и поляки начинают мыслить. Наш век так и будет называться Веком разума, а нынешнее поколение в будущем получит имя людей нового мира" (Томас Пейн. "Права Человека", часть II, 1792).

2
{"b":"43804","o":1}