ЛитМир - Электронная Библиотека

все это было устроено прежде ее прихода; ей нужно было только слушать ропот Павла Ивановича на современность, и лучше ежели бы она не понимала его. Софья Васильевна была счастлива и в этом отношении, ибо ропот Павла Иваныча был лишен всякой логики. Разозленный, например, сразу множеством новых явлений, он в бешенстве ходил по комнате и вопиял:

- Железная дорога! Ну что такое железная дорога?

Железная дорога, железная дорога! А что такое? в чем дело?., неизвестно!

Отвечать что-нибудь на такие фразы или возражать на них - вещь весьма не безопасная, ибо Павел Иваныч и сердится на железную дорогу собственно только потому, что она, наряду с другими явлениями, тоже как будто возражает ему и мешает с прежнею ясностью видеть кругом себя. Софья Васильевна не понимает ничего и молчит.

А Павлу Иванычу легче: его слушают.

Таким образом, у Софьи Васильевны не оказывалось никакой заботы, кроме заботы слушать брюзжания Павла Иваныча, и, следовательно, румянец ее и знакомство с перешейками нашли самый подходящий приют для себя, тем более подходящий, что одеревенение Софьи Васильевны уничтожило и ту тень труда, которая для нее могла заключаться в заботе слушать Павла Иваныча. Она слушала его и не слыхала ничего, и это было отлично.

Так и пошла ее райская жизнь.

Избавленная от всяких забот и трудов, Софья Васильевна могла спать, просыпаться, обедать и опять спать: окаменение ее росло и делалось способным воспринять самые раздражающие брюзжания Павла Иваныча, делало их даже незаметными, несмотря на то, что, согласно с беспрестанным наплывом новых явлений, они делались как-то бестолковее и длиннее. Разоренный ум Павла Иваныча, ободренный сначала появлением Софьи Васильевны, с течением времени снова почувствовал потребность подкрепить себя чем-нибудь новым, помимо Софьи Васильевны. Загроможденная железными дорогами, новыми судами, нотариусами и проч., мысль Павла Иваныча выводила его то к необходимости лечиться, ставить банки, пиявки, то к необходимости усерднее прибегнуть к богу и, наконец, совершенно неожиданно для него самого, привела его к убеждению в необходимости построже смотреть за женой. Это было до того ново и до того во власти Павла Иваныча, что ему снова стало покойнее и легче, если он, возвратившись из должности, шепотом спрашивал кухарку:

- Что моя жена... ничего?..

Кухарка передавала об этом барыне; но ей было все равно. Точно так же ей было все равно после того, как Павел Иваныч, в видах нового ободрения самого себя, выказал намерение запирать ее снаружи, упирая дубинкой в дверь, и проч. Она продолжала прозябать, теряла человеческий лик и нрав, теряла с каждым днем даже потребность опрятности, и таким образом получились те результаты райской жизни, которые повергли Надю в величайшее изумление.

3

Раздумывая над положением Софьи Васильевны, Надя постепенно додумалась до того, что Сонечка достойна величайшей жалости. Под влиянием этой мысли она снова отправилась к ней, снова перенесла все эти преграды, слезы, объятия и добилась все-таки того, что увела Софью Васильевну с собою. Больших трудов ей стоило уговорить ее не трепетать и не вздрагивать от уличного шума, который весь и состоял только в том, что какой-то мужик вез куда-то песок; не бросаться в стороны от прохожих, не ахать, хватаясь за грудь, при крике лавочного сидельца и проч. Коекак, наконец, Софья Васильевна была приведена в дом Черемухиных и обласкана; успокоить ее тревогу относительно того, "что скажет муж", - не было никакой возможности, несмотря на одинаковые старания Черемухиной, Нади и Михаила Иваныча.

- Да что ты, матушка? - уговаривала ее Черемухина: - велика беда - раз из дому в гости ушла!

- Что вы уж очень-то? - успокоивал Михаил Изаныч. - Велика фря!.. Да шут с ним! пущай-кось подумает, не чем кольями-то припирать!

Никакое из подобного рода увещаний не могло хоть на вершок поколебать страха, который вдруг стала чувствовать Софья Васильевна к мужу, не внушавшему ей до сих пор ничего, кроме полного равнодушия. Надя водила ее по саду, по двору, знакомила с хозяевами, показывала людей, спавших за заборами на перинах, и проч. Софья Васильевна как-то вдруг начинала радоваться всему, что ни показывала ей Надя, и тотчас же впадала в уныние.

К концу вечера эти старания сделали то, что вместе со страхом к мужу в сердце Софьи Васильевны воспиталось уже крошечное зерно упрямства; ей уже не хотелось домой; а когда Надя предложила ей остаться и ночевать, говоря насчет Павла Иваныча: "пусть его", то Софья Васильевна только залилась слезами, но в ужас не приходила.

Успокоивая ее, Надя шла с ней из саду и тоже несколько испугалась, встретив кухарку Печкиных, которая за минуту пред этим, запыхавшись, вбежала в ворота.

- Матушка, Софья Васильевна! Пожалуйте скорей домой! - испуганно говорила она. - Павел Иваныч такой сделали шум, такой шум!

И тут испуганным, как говорится, "насмерть" голосом она рассказала, что Павел Иваныч, не найдя дома жены и не зная, где она, распушил ее, кухарку, и хотел тотчас же объявить полиции о розыске сбежавшей с офицером жены. Кухарке нужно было много времгни, чтобы убедить барина, что никакого офицера тут не было и в помине, а приходила "барышня". Павел Иваныч никого не слушал, кричал на весь дом: "Барышня, барышня? что мне с барышней? что такое? в чем дело?" и стал бегать по лавкам, рассказывать всем, что "пришел домой, а жены нету", расспрашивал всех: "не видали ли?", заглянул даже в некоторые кабаки и трактиры. Наконец кухарка, благодаря скуке и наблюдательности обитателей тех улиц, по которым Надя и Софья Васильевна достигли дома Черемухиных, отыскала их и требовала немедленного возвращения.

Досада охватила сердце Нади при этом рассказе и при виде убитой фигуры Софьи Васильевны, которую тащат в какую-то берлогу.

- Она не хочет! Она не пойдет! - сказала она кухарке довольно решительно.

- Как это можно не идти? Где это видано! - в ужасе отвечала кухарка. И ее слова были подтверждены хором нескольких зрителей, в числе которых были хозяин, хозяйка и солдат.

- Да она хочет быть здесь! - убеждала Надя публику.

- Мало чего нет? Она хочет тут, а муж хс-чет там!..

Нет, уж это что же?.. Нет, уж иди!.. Как жена может уйти?.. - говорила публика.

- Он, пожалуй, осерчает да прогонит еще! - прибавила кухарка. - Они вон, Павел Иваныч-то, чаю не пьют без них... Этого нельзя!

- Да он один напейся, разве не все равно? - отстаивала Надя Софью Васильевну.

- Супруг желает, чтобы вместе! Сударушка! - со всем усердием объясняла ей кухарка: - такое его желание, должна же супруга ему сделать по вкусу!

- А она здесь желает быть, должен он ей позволить!

- Матушка! - продолжала кухарка: - такое его желание, чтобы чай с нею... Он так желает... Должна она себя же приневолить!

Толпа подтверждала справедливость рассуждений кухарки. Старушка Черемухина, выглянувшая из комнаты, тоже не была против общего мнения, но высказала это довольно осторожно, сказав "вообще", что, мол, конечно, жаль, а все-таки... Но самое полное доказательство правды этих мнений было внезапное появление самого Павла Иваныча. Он торопливыми шагами направился к жене в самую середину толпы, и вслед за тем из разгневанных уст его полилась дребезжащая и крайне сердитая дичь и чушь.

- Это что такое?.. Что это такое?.. - захлебываясь от усталости и волнения, задребезжал он, глядя на Софью Васильевну: - я чаю не пил! Ведь это, ведь...

- Я с Надей! - едва внятно произнесла Софья Васильевна.

- "С Надей"? - почти вскрикнул Павел Иваныч, выпячивая грудь вперед и растопыривая руки. - Что такое:

"с Надей"? Что мне "с Надей"? "С Надей", "с Надей", а я... я чаю не пил!

- Ваша кухарка... - начала было Надя...

- Кухарка! - еще громче вскрикнул Печкин и еще больше качнулся назад. Что мне кухарка? позвольте вас спросить: что такое кухарка? а между тем... а-а... Ведь это невозможно!..

3
{"b":"43877","o":1}