ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Не говори, что у нас ничего нет
Время изоляции, 1951–2000 гг. (сборник)
Почтовый голубь мертв (сборник)
Мой бодипозитив. Как я полюбила тело, в котором живу
Фабрика планет. Экзопланеты и поиски второй Земли
Космопроходцы
FreshLife28. Как начать новую жизнь в понедельник и не бросить во вторник
Без права на любовь
О криптовалюте просто. Биткоин, эфириум, блокчейн, децентрализация, майнинг, ICO & Co
A
A

Анализ донесений посланца президента получил самые весомые доказательства в апреле 1940 года, когда германские войска вступили в Данию и Норвегию. Обе страны были быстро оккупированы. На сей раз Рузвельт постарался не откладывать с объяснением американскому народу значения этого. В первый же день немецкого наступления - 9 апреля 1940 года президент сказал журналистам: "Происшедшее заставит многих американцев думать о потенциальных возможностях этой войны".

Примерно через неделю (15 апреля 1940 года) он высказался еще более определенно: "Мы знаем, что происходящее в старом мире прямо и непосредственно касается благополучия нового мира".

Беседуя в американском обществе издателей с руководителями важнейших органов информации в стране, президент говорил о необходимости просвещать американцев в отношении того, что означала бы для Америки победа диктаторов в Европе и на Дальнем Востоке. Рузвельт дошел до того, что стал описывать возможность вторжения в Западное полушарие. Это означало, что президент осознавал не только смещение силовой оси в мире, но и растущую опасность для собственно американской территории. Ход его рассуждений становился все более конкретным. Ведь именно в эти дни нужно было решать, что делать с Гренландией и Исландией, которые являлись владениями оккупированной Германией Дании. С точки зрения Рузвельта, если бы англичане или канадцы оккупировали их, то тем самым они создали бы нежелательный прецедент, которому могли последовать японцы, захватив голландскую Восточную Индию (если бы Германия оккупировала Голландию). Поэтому Рузвельт приказал предоставить жителям Гренландии экономическую помощь. Тем самым был сделан важный шаг на пути к созданию американских баз на этих двух территориях.

Следует внимательно понаблюдать за поведением президента на протяжении апреля месяца, этого столь важного периода в европейской борьбе. Еще не был ясен исход высадки немцев в Норвегии, а Рузвельт уже отказался выступить (как того хотел на сей раз Ватикан) снова в качестве примирителя, обратиться к Муссолини за посредничеством. В конце апреля стало очевидно, что англо-французы не смогут помочь Норвегии и эта страна будет оккупирована Германией.

В дни между захватом Гитлером Дании и Норвегии и кампанией на западе дипломатический фронт переместился на юг, в Италию. Премьер Рейно сделал последнюю, пожалуй, попытку расстроить итало-германский союз. В беседе с послом Буллитом (телеграмма Рузвельту от 24 апреля) он сказал, что Муссолини знает о согласии Франции пойти на уступки в Сомали, в вопросе о Суэце и Тунисе, но он считает это недостаточным: Гитлер нарисовал ему перспективу обладания всеми французскими и английскими владениями в Средиземном море, а также частью Югославии. Даже Лаваль, сторонник союза с Италией, заметил Буллиту, что предпочтет войну с Италией разделу империи.

Во многом под впечатлением предчувствий французов и их давления президент Рузвельт обратился к Муссолини с предостережением, что "расширение сферы военных действий поведет к явлениям с далеко идущими последствиями". На фоне этой новой реальности Рузвельт сделал несколько шагов, свидетельствующих о понимании им того факта, что конфликт в Европе вступает в критическую фазу. Он приказал министру финансов Моргентау предотвратить изъятие итальянских фондов из Соединенных Штатов. Затем Рузвельт направил Муссолини секретное послание. Мучительно размышляя, как лучше выразить скрытую угрозу итальянскому дуче, президент попросил своего посла в Риме Филипса не давать Муссолини печатного текста, а изложить идеи, заключенные в нем, устно.

В этом послании президента содержалась определенная угроза Италии в том случае, если она решит присоединиться к германскому рейху. "Дальнейшее расширение зоны конфликта будет по необходимости иметь далеко идущие и непредсказуемые последствия не только в Европе, но также на Ближнем Востоке, в Африке и во всех трех Америках. Ни один человек не может сегодня предсказать с определенностью, каким будет это расширение зоны конфликта, каковы будут его конечные результаты - или предсказать, какие нации, сколь ни полными решимости они были бы сегодня отстоять от конфликта, могли найти для себя необходимым ради самообороны вступить в войну". Рузвельт, пожалуй, впервые дал понять, что Америка не останется в стороне, если конфликт примет глобальный масштаб. Сочетание увещеваний с туманными полуугрозами оказало самое ограниченное воздействие на итальянский фашизм.

Накануне решающих событий американские военные специалисты представили свой прогноз развития действий в Западной Европе. По мнению Пентагона, германское наступление на Бельгию и Голландию было бы ошибочным и обреченным на провал. Атака на "линию Мажино" явилась бы более мощным ударом со стороны немцев.

Но хотя американские стратеги считали поражение Франции и ее островного союзника возможным, они рассматривали такую возможность как отдаленную. Белый дом, Пентагон и Капитолий "не были подготовлены" к победе немцев на западе. Первые серьезные опасения возникли в американской столице после германской оккупации Норвегии. И лишь по мере того, как начало увеличиваться число признаков германской угрозы Бельгии и Голландии, президент Рузвельт потребовал от военного министерства оценки ситуации и состояния обороны страны.

Мысль о вероятности военного поражения англо-французов начала проникать по дипломатическим каналам в Вашингтон еще в декабре 1939 года. Весной 1940 года на госдепартамент и кабинет президента обрушилась лавина донесений из Парижа и Лондона, и общим их местом была просьба о помощи. Буллит, по совету французов, предложил американскому правительству продать, по меньшей мере, шесть миноносцев какой-нибудь из нейтральных стран Латинской Америки с тем, чтобы они были тотчас перепроданы Франции. Президент отверг этот план.

В Вашингтоне, делится воспоминаниями Уэллес, росло удивление по поводу европейской "странной войны", но беспокойство еще не встало в повестку дня. Исключение составлял Белый дом и его окружение, небольшая часть конгресса и прессы. Неоспоримо, что общая самоуспокоенность сознательно культивировалась; делалось ли это с целью более "мягкого" отхода от нейтралитета, или не было четкого представления о реальной ситуации, но последовавшие события имели для большинства американцев головокружительный эффект. "До тех пор, пока мы живы, эти недели мая и июня будут представляться нам кошмаром разочарования", - пишет Уэллес.

Десятого мая германская армия вторглась в Голландию и Бельгию. Вышедшие им навстречу французские силы, как и армии двух названных стран, были рассечены моторизованными частями вермахта и вскоре на севере оказались в отчаянном положении. Скорость продвижения немецких танковых дивизий потрясла всех, в том числе американских штабных генералов. Фландрия не стала для французских войск благоприятным полем битвы (их правый фланг был защищен Арденнами и "линией Мажино"), а превратилась в "мешок", куда попали их ударные силы. Такое развитие событий обнаружилось уже в ближайшие дни после начала немецкого наступления. В течение четырех дней Голландия и значительная часть Бельгии были оккупированы.

Важнейшей задачей для Рузвельта стало предотвращение вступления в войну Италии, что конечно же резко укрепило бы германские позиции и создало бы - по крайней мере для Франции, на ее юге, и для Англии, на ее ближневосточных коммуникациях, - новый фронт. Рузвельт был чрезвычайно красноречив в своем послании Муссолини, он придавал позиции Италии большое значение. "Вы, кого великий итальянский народ призвал стать своим лидером, держите в руках нити этой войны, которые могут протянуться к двумстам миллионам человеческих жизней Средиземноморья... как реалист Вы должны признать, что если эта война распространится на весь мир, то она выйдет из-под контроля глав государств, и ни один человек, не важно насколько велики его возможности, не может предсказать результатов этого конфликта ни себе, ни своему народу".

Собственно, с точки зрения сдерживания Италии это был пустой жест. Ведь Муссолини уже обещал Гитлеру начать войну в течение месяца. Но нам в данном случае важнее видеть главную линию американской дипломатии. На данном этапе она тщетно стремилась удержать Италию от вхождения в общий блок с Германией.

24
{"b":"43900","o":1}