ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Плачущего германского посла Сазонов обнял за плечи и довел до двери. Оба произносили "до свиданья". Это версия Сазонова с добавлениями Палеолога. Пурталес же утверждает, что он трижды требовал ответа на ультиматум и, только трижды услышав отрицательный ответ, "вручил ему ноту, руководствуясь инструкцией". На самом же деле германскому послу Вильгельмштрассе прислало два варианта ноты, в зависимости от реакции русского министра, - объявление войны следовало в любом случае. Волнение Пурталеса достигло такой степени, что он передал министру оба варианта{111}.

Адмирал Тирпиц (и не он один) неустанно задавал вопрос: зачем нужно объявлять войну и брать на себя позор стороны, совершающей нападение, если Германия не планирует вторжения в Россию? "Этот вопрос был особенно уместен, если учесть, что Германия намеревалась возложить на Россию всю тяжесть вины за развязывание войны, чтобы убедить свой народ в том, что он сражается лишь в целях самообороны, а также добиться от Италии согласия на принятие обязательств в рамках Тройственного союза"{112}.

Военный атташе Британии полковник Нокс вспоминает: "Жены и матери с детьми сопровождали призывников от одного пункта до следующего, откладывая час расставания, но женщины плакали тихо, и не было истерики. Мужчины выглядели суровыми и спокойными"{113}.

В восьмом часу вечера министр иностранных дел Сазонов позвонил британскому послу Бьюкенену о германском заявлении: "Германия считает себя находящейся в состоянии войны с Россией". Заблудившийся (отказали фары) английский посол прибыл к царю в Петергоф с запозданием - в четверть одиннадцатого.

Первого августа глава русской военной миссии граф Игнатьев телеграфировал в Петербург, что французское военное министерство "абсолютно серьезно предлагает России вторгнуться в Германию и начать наступление на Берлин". Такое требование, прокомментировал генерал Головин, "равнозначно требованию к России совершить самоубийство в полном смысле этого слова"{114}.

Третьего августа в шесть часов вечера страшно взволнованный посол США Майрон Геррик позвонил премьер-министру Вивиани. Немцы просят его взять под свою опеку помещение германского посольства. Вивиани приготовился к визиту германского посла. Тот явился с мрачным видом и обвинил Францию в бомбардировках Нюрнберга и Карлсруэ, в нарушении нейтралитета Бельгии. Вивиани отклонил обвинения - дело было не в поисках истины, а в том, чтобы мобилизовать французов, неспровоцированно ставших жертвами. Вивиани вышел вместе с послом Шеном из Матиньона и по ступенькам спустился к машине посла. Они молча поклонились друг другу.

На следующий день Вивиани произнес в Национальном собрании пламенную речь. В его портфеле лежал текст договора между Францией и Россией, но никому не пришло в голову поинтересоваться текстом, изменившим мировую историю. Парламентарии бурно приветствовали провозглашение итальянского нейтралитета, что сохранило для Франции дополнительные четыре дивизии, снятые с итальянской границы. С трибуны парламента генерал Жоффр попрощался с депутатами и президентом, отбывая к действующей армии.

В Берлине депутаты рейхстага под дождем посетили службу в кафедральном соборе и собрались в огромном зале. При входе у них строго проверяли документы. В зал незаметно вошел кайзер. Облаченный в форму драгуна, канцлер Бетман-Гольвег передал кайзеру Вильгельму текст речи. Казавшийся незначительным рядом с рослым канцлером Вильгельм II обратился к залу: "Мы вынули меч с чистой совестью и чистыми руками". Главы фракций удостоились августейшего рукопожатия. Во второй половине дня канцлер предложил временно прекратить работу парламента. Социал-демократы вместе со всеми крикнули "хох!" кайзеру, народу и стране. Самым трудным моментом в речи канцлера было упоминание Бельгии, которой год назад была обещана неприкосновенность. Он объявил, что германское правительство знало о готовности вторгнуться в Бельгию Франции. "Но мы не могли ждать... Необходимость не знает границ... Наше вторжение в Бельгию противоречит международному праву, но зло - я говорю откровенно, - которое мы совершаем, будет превращено в добро, как только наши военные цели будут достигнуты". По мнению адмирала Тирпица, это была самая большая глупость, сказанная когда-либо германским дипломатом. Тем не менее военный бюджет в 5 миллиардов германских марок был вотирован единогласно. Поведение германских социал-демократов В. И. Ленин охарактеризовал как "прямую измену социализму"{115}.

Посольство Германии в Петербурге подверглось разграблению толпы при попустительстве полиции. Предвещал ли этот акт вандализма падение германского влияния в России? Господствующей стала идея, самым простым образом выраженная в выступлении Сазонова в Думе третьего августа 1914 года: "Мы не хотим установления ига Германии и ее союзницы в Европе"{116}.

Руководители почти всех политических партий выразили готовность идти на жертвы, чтобы избавить Россию и все славянские народы от германского доминирования. Они почти единодушно (исключая большевиков) объявили правительству о своей поддержке. Военные кредиты были приняты единогласно, и даже социалисты, воздержавшиеся от голосования, призывали рабочих защищать свое отечество от неприятеля. Демократы ждали после сопутствующего войне национального единения наступление эпохи конституционных реформ.

Второго августа в громадном Георгиевском зале Зимнего дворца, перед двором и офицерами гарнизона, в присутствии лишь одного иностранца - посла Франции, император Николай на чудотворной иконе Казанской Божьей Матери (перед которой молился фельдмаршал Кутузов накануне отбытия к армии в Смоленск) повторил слова императора Александра I, сказанные в 1812 г.: "Офицеры моей гвардии, присутствующие здесь, я приветствую в вашем лице всю мою армию и благословляю ее. Я торжественно клянусь, что не заключу мира, пока останется хоть один враг на родной земле". По оценке министра Сухомлинова, "война с Германией была популярна в армии, среди чиновничества, интеллигенции, во влиятельных промышленных кругах"{117}.

Более часа обсуждали император Николай и посол Бьюкенен текст телеграммы королю Георгу, содержащей русский анализ причин начала войны. "Со времени предъявления ультиматума в Белграде Россия посвятила все свои усилия попыткам найти мирное решение вопроса, поднятого поступком Австрии. Результатом явилось бы изменение в равновесии сил на Балканах, представлявшем жизненный интерес для моего государства, все предложения, включая и предложение вашего правительства, были отвергнуты Германией и Австрией, а Германия выразила намерение выступить посредником тогда, когда благоприятный момент для оказания давления на Австрию уже прошел. Но и тогда она не выставила никакого определенного предложения. Объявление Австрией войны Сербии заставило меня издать приказ о частичной мобилизации, хотя, ввиду угрожающего положения, мои военные советники рекомендовали мне произвести всеобщую мобилизацию, указывая, что Германия может мобилизоваться значительно скорее России. В дальнейшем я был принужден пойти по этому пути вследствие всеобщей мобилизации в Австрии, бомбардировки Белграда, концентрации австрийских войск в Галиции и тайных военных приготовлений Германии. Правильность моих действий доказывается внезапным объявлением войны Германией, совершенно неожиданным для меня, так как я самым категорическим образом заверил императора Вильгельма, что мои войска не выступят, пока продолжается посредничество. Теперь, когда война мне навязана, надеюсь, что ваша страна не откажется поддержать Францию и Россию".

Газеты, депутаты, ораторы Германии рассуждали о том что "германизм имеет трех врагов в мире - романские народы, славян и англосаксов, сейчас они все объединились против нас". Уезжавший с вокзала Виктория германский посол Лихновский присоединился к пессимизму окружающих лиц: "Какие у нас шансы, когда на нас нападают со всех сторон? Неужели у Германии нет друзей?"{118}

Петербуржцы собрались перед построенным Джакомо Кваренги дворцом посольства Англии, выходящим одной стороной на набережную Невы, другой - на Марсово поле. Волнение толпы продолжалось до 5 часов утра 3 августа, когда из лондонского Форин-офис поступила лаконичная телеграмма: "Война с Германией, действуйте". Посольство было засыпано цветами. В присутствии царя Бьюкенен предложил тост за "две наиболее мощные империи в мире", которые после войны будут определять ход мировых дел, с чем Николай II "сердечно согласился".

28
{"b":"43901","o":1}