ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Артиллерийская атака началась 18 марта, и сразу все не задалось. Заморозки сменялись оттепелью, и снаряды попадали либо в промерзшую твердь, либо в вязкую грязь. Газы оказались бесполезными в холодном воздухе. Тыл русской армии, как всегда, был сценой величайшего смешения и смятения. Бросок пехоты начался на виду у германской артиллерии. Из всех артиллерийских подготовок первой мировой войны данная оказалась едва ли не самой неудачной. Цели не были определены заранее, часть снарядов обрушилась на собственные окопы. Генералы надеялись на то, что узкая полоса наступления (20 километров) позволит артиллерии развернуться и вспахать все впереди стоящее. Четыре армейских корпуса ринулись в эту узкую полосу. Произошел своего рода триумф германской артиллерии. Позволившей большой группе русских войск войти в немецкие окопы и обрушивших на атакующих прицельный огонь.

Лишь поблизости от озера Нарочь удача сопутствовала русской стороне благодаря взаимодействию пехоты и артиллерии. Немцы в ходе этой операции потеряли 20 тысяч человек, а русские - 100 тысяч. В дополнение к унижениям 1915 года это был, в определенном смысле, смертный приговор бесшабашным любителям импровизаций, старой армии, не озабоченной тщательной подготовкой своих действий. Представители старой школы, школы Эверта и Куропаткина, были, собственно, парализованы до конца войны. Часть генералов (Куропаткин) ушла в отставку, других охватило непреодолимое чувство второсортности по отношению к немцам: если 300 тысяч лучших солдат не смогли у озера Нарочь сокрушить сопротивление 50 тысяч немцев, то о чем можно было говорить? Но вырастала новая, более серьезная армия, творцами которой были Алексеев и Брусилов (многие из новых офицеров окажутся в Красной Армии). Но это был трудный и долговременный процесс, а война, дипломатия не ждали.

Посещение посольств политическими оппозиционерами не прошло незамеченным для царского правительства. Можно допустить, что западные послы допустили демонстративность намеренно. У них вызывала активный протест готовящаяся перемена в составе русского правительства - отставка С. Д. Сазонова. Всем была хорошо известна его приверженность делу Антанты. Этот министр был для Запада своего рода гарантом союзнической лояльности России. У Сазонова сложилась многолетняя дружба с Бьюкененом и Палеологом, он быстро наладил контакт с Френсисом. Стремясь сохранить его во главе русской дипломатии, посол Палеолог послал в ставку императора Николая телеграмму следующего содержания: "Английский посол и я очень встревожены по поводу того, какое впечатление произведет в Германии отставка русского министра иностранных дел; ибо усталость его является недостаточным поводом для объяснения его ухода. В наступающий решительный час войны все, что рискует показаться изменением политики союзников, могло бы повести за собой самые неприятные последствия".

По меньшей мере, можно было констатировать, что царь пожертвовал одним из верных своих слуг, доказавших лояльность союзникам; если уходят лояльные прозападные деятели, то кто же приходит им на смену? Едва ли нужно специально подчеркивать, что на протяжении всех лет войны Запад страшила победа в России прогерманской партии.

Отставка Сазонова вызвала своего рода панику в союзных столицах - в ней усмотрели грозный знак возможности перемены Россией политической линии. Палеолог и Бьюкенен старались успокоить Париж и Лондон, но при этом не скрывали, что в жизни России происходят существенные перемены, на политическую арену выходят новые силы. Более того, послы намекнули, что уход Сазонова следует считать признаком усиления прогерманских сил. "Наши переговоры отныне не останутся тайной для некоторых германофильски настроенных лиц, которые, поддерживая связи с немецкой аристократией и финансовыми кругами и питая отвращение к либерализму и демократии, являются сторонниками примирения с Германией... Национальный подъем в России еще настолько велик, что играть в открытую для них невозможно. Но если через несколько месяцев, к началу зимы, наши военные успехи не оправдают надежд, если русская армия будет иметь больший успех, чем наша, тогда немецкая партия в Петрограде станет опасной благодаря поддержке со стороны своих сообщников в министерстве иностранных дел"{446}.

Объясняя для Вашингтона происходящее в Петрограде, посол Френсис также подавал отставку Сазонова вынужденной, произведенной под давлением прогерманских сил, сторонников укрепления абсолютной монархии, группирующихся вокруг двора.

Портфель Сазонова взял председатель совета министров Б. В. Штюрмер, что вызвало у Запада опасения. Бьюкенен писал в Лондон о нем как о "германофиле в душе"{447}. Британский посол полагал, что не менее чем германофильство, опасность представляет его реакционные воззрения: "Будучи отъявленным реакционером, он в союзе с императрицей стремится сохранить самодержавие в неприкосновенности".

Внутренние охранительные функции могут породить перемену внешней ориентации. Отныне западные послы уже не считали фантастической возможность выхода России из войны, теперь они требовали, чтобы Запад в своих политических и стратегических расчетах не исключал эту возможность. Беря на себя смелость "политического фантазирования", они полагали, что, если в России император Николай будет вынужден уйти с престола, то Россия вскоре начнет уклоняться от участии в войне.

Прорыв Брусилова

В дни русской Пасхи примерно сто русских солдат перешли с лучшими из намерений на ничейную полосу и были взяты в плен, что заставило генерала Брусилова издать приказ: "Все контакты с противником разрешены лишь посредством винтовки и штыка".

Этот и подобные эпизоды камуфлировали очень важный процесс: русская армия меняла свой характер, она становилась более современной. Новые звезды ввинчивали в погоны представители необласканной России, те разночинцы, которые смогли извлечь правильные уроки из предшествующей бойни.

Сама замена столь близкого царю генерала Иванова (по оценке Лемке, "дипломата, рядившегося под крестьянина"{448}) Брусиловым была своего рода символом. Иванов был популярен среди солдат, но под вопросом были его полководческие таланты. Алексеев испытывал к нему недоверие. Не помогло награждение царевича, навестившего раненых, как и Георгиевский крест императору за участие в боевых действиях. Весной 1916 года Брусилов сменил его в штабе Юго-Западного фронта в Бердичеве. (Царь сделал Иванова советником ставки, он тепло относился к своему давнему наставнику. Весной 1917 года он пошлет Иванова усмирять Петроград, из чего ничего не выйдет).

14 апреля 1916 г. Уинстон Черчилль, четвертый месяц сидевший в траншеях Западного фронта, писал жене: "Я очень сомневаюсь в конечном результате. Больше чем прежде я осознаю громадность стоящей перед нами задачи; и неумность способа ведения наших дел приводит меня в отчаяние, то же самое руководство, которое зависело от общественного мнения и поддержки, гаснет, будет готово заключить скоропалительный мир... Можем ли мы преуспеть там. где немцы, со всем их умением и искусством, не могут ничего сделать под Верденом? Нашу армию нельзя сравнить с их армией; и, конечно же, их штаб прошел подготовку посредством успешных экспериментов... Мы дети в этой игре по сравнению с ними"{449}.

(Слабостью центральных держав становится ожесточение в их внутренних взаимоотношениях. Именно в это время Конрад и Фалькенгайн проявляют откровенную неприязнь друг к другу. Конрад жалуется, что германские представители "брутальны, бесстыдны и безжалостны"{450}. Австрийцы страшились той тотальной войны, на тропу которой вставала Германия).

В этот же день, 14 апреля 1916 года, командующий Юго-Западным фронтом генерал Брусилов (получивший образование в элитном Пажеском корпусе) прибыл на созываемое Алексеевым совещание в ставке. Французы и англичане требовали от России помощи в трудный для них час. Теперь у России закончился кризис с винтовками (на передовой находились 1,7 млн. солдат и офицеров, теперь хорошо вооруженных). Алексеев стоял за наступление обновленной им армии, но у него были свои представления о маршруте такого наступления. "Мы способны на решительное выступление только на фронте севернее Припяти"{451}. Могилев еще не был очищен от приверженцев старых доктрин, и Эверт и Куропаткин высказались против самой идеи и места ее приложения. Куропаткин: "Крайне маловероятно, что мы сможем пробить германский фронт, оборонительные линии которого столь сильно укреплены". Эверт заметил: "Без достижения превосходства в тяжелой артиллерии у нас нет шансов на успех".

90
{"b":"43901","o":1}