ЛитМир - Электронная Библиотека

— Да, на хрена тебе все это, Ваня? — не понимал.

— Вася, одново живем, — отвечал, пытаясь объяснить причину своей производственной суеты: когда ещё возникнет шанс увидеть венценосца в натуральную величину, как Йехуа.

— Ты чего ругаешься? — не постигали меня. — У нас демократия-девка, но за Помазанника Божьего я т-т-тебе…

— Йехуа — это имя, Василий, — объяснился, отбирая гаечный ключ. — Ёхан Палыч… по-нашему.

— Ааа? Это твой д-д-друг?

— Д-д-друг! После тебя!

— Тогда в-в-выпьем за дружбу!

Уговор — дороже денег, это про нас. Так мы живем. Это наш, простите, менталитет. Дал слово — держи его пломбированными зубами, как гимнаст свою вращающуюся юлой жену под куполом цирка.

На следующее утро я напомнил шоферу об уговоре, и он взялся за голову — это безумие, Ваня? А что — мы уже не поём «песнь храбрым», Вася? Поём, вздохнул водитель и отправился к автомобилю, чтобы очистить багажник от канистр с бензином. Местечко для меня. Такой был план наших действий. Оригинальный, неправда ли? Что-что, а я сначала думаю, потом делаю, и только после всего скребу потылицу и недоумеваю:

— Ёхан Палыч, как же это получилось?

То есть, как яркий представитель своего народа, я люблю поучаствовать в нашей общей национальной потехе, которую мы все называем: «Русская рулетка», где главный принцип: авось, нелегкая, блядь, вывезет.

… В багажнике редакционного «Мерседеса» я пристроился вполне комфортно и чувствовал себя, как в материнской утробе. (Редакция — мать родная?) Шум фордовского мотора и движение укачали меня и я прикорнул. И увидел странный сон. Будто я оказался в кремлевских палатях на некоем помпезном фуршете в честь независимости государства Фасо-Бурсо. (Или Бурсо-Фасо?) Улыбалась себе великосветская публика — дамы полусвета и кавалеры в мятых костюмах мышиного цвета. Столы ломились от яств. Могу пересказать пищу, но лень, да и не следует смущать понурый и голодный народец палтусом в собственном соку, сусальными цыплятами из Бостона, грушами с хересом, кремовыми пирожными «корсар» и так далее.

Как утверждают господа философы: кому раковый супчик, а кому всю жизнь рачком-с. Какая у нас самая привычная поза для как бы трудящихся и колхозных масс — верно, рабоче-крестьянская. Для приема пищи властителей дум народных.

Однако вижу: никто не приступает к приему. В чем дело? Ах, ждут первых лиц, то есть первых жоп текущего политического момента.

Фу, молодой человек, слышу напряженные голоса, как так можно? Не сметь трогать возвышенное! Не трогать священную клоаку, иначе гибель в её мстительных газах, как космической экспедиции в ипритных испарениях далекой и чужой планеты.

Ладно, не буду: неприкасаемые — это святое. Лучше вернемся к столу с яствами. Пока все ждали, я прибился к одному из них и принялся жевать осетрину. Она таяла во рту, как снега Килиманджаро, что, кстати, в Гималаях. Я блаженствовал. Потом моя рука, тянувшаяся для очередного удачного цапа, угодила в металлические тиски. Во всяком случае, так мне показалось.

— Положь на место рыбу, сволочь, — услышал гремучее шипение.

Что такое? Служивый лысоватый дядечка, похожий своим романтическим лакейским обличьем на питекантропа, у которого отобрали любимую берцовую кость.

— Отпусти руку, сволочь, — не был оригинальным и я. — А то за себя не отвечаю, блядь!

— А ты — рыбу, гад!

— Рыба в руке, дурак!

— А за дурака ответишь!

— Лабардан, блядь!

— Чего!

— Лабардан-с! — заорал я не своим голосом от боли в запястье. Классиков читать надо, мать твою так!

То бишь возник пошлый скандалец, закруживший меня, как водяной коловорот. Возникло впечатление, что я угодил в косяк фаршированных осетров, мотающих хвостами по моим же щекам — хлобысть-хлобысть! Ничего себе приемчик в честь независимости новой африканской республики!

Когда пришел в себя, оказалось, что публика аплодирует. Не мне. Порфироносцу, шествующему в окружении придворного люда. И прошел бы мимо, да я, оскорбленный таким неуважительным приемом, полоумно заорал:

— И эта демократия-девка, понимаешь, когда рылью в лабардан-с?!

— Шта? — Отец родной надвинулся на меня всей своей державной массой.

— В лабардан-с. Лицом, — промямлил я, решая на всякий случай брякнуться в барские ножки, чтобы сохранить свой недавно потревоженный скелет.

— Не нравится демократия, шта ли? — удивился Самодержец. И подал мне руку. — Из щелкоперов, шта ли? — И похлопал мою рабскую спину. — Ну-ну, скажи правду-мать. А то мои людишки измельчались, псы рыжие, плешивые да кудрявые.

Такая вот цесарская прихоть. Взоры всех присутствующих мигом обратились в нашу сторону. Началась мелкая суета — охрана с нежностью гамадрил начала отжимать желающих помолоть языком с Монархом, снизошедшим до какого-то жалкого партикулярного пачкуна словом.

Я старался не отвлекаться, когда ещё выйдет поговорить с героем нашего, взбаламученного им же, времени.

— Шта, тяжела жизнь, сынок? — спросил Государь. — Думаешь, у меня легка? Ох, и тяжела ж ты, шапка Мономаха.

— Известные слова, — вздохнул я. — История повторяется. Может, выпьем для осветления души? — Предложил. От растерянности: оказывается, и боги на земле тоже живые люди.

— Нельзя, сынок, — сказали мне. — Собственный народ и народы мира смотрят на меня. Пью исключительно под подушкой.

— Жаль, — ответил я. — Теперь понятно, почему у нас как бы реформы идут через жопу. Тот, кто пьет под подушкой не увидит нужд народа. Почему крестьянам не отдают их же землю, а рабочим их же заводы? Где собственность, обещанная за этот еб… ный чубайсик, в смысле, ваучер? Человек должен работать на самого себя, и тогда и ему, и государству будет хорошо. Разве не понятно, что народ объявил вам своеобычную забастовку: никто не работает. Вы сдираете семь шкур, да ещё требуете всенародной поддержке чиновничьей банде, которая ничего не хочет, кроме, как владеть огромным пространством и малопроизводительными рабами. Государство — все, человек — ничто. Так? Нет, ошибаетесь, милейшие, топчитесь на месте… увлекся, это со мной бывает. — Кем вы себя окружили? Блядишкими, понимаешь, людишками.

— Цыц, пес поганый! — вдруг гаркнул мой собеседник. — Ты кто такой? Чтобы мне вопросы такие задавать? Ась?

— Человек! — решил идти до конца. — Который пьет открыто, а не под подушкой. Я тварь, но тварь свободно пьющая и поэтому имею право говорить то, что считаю нужным.

— Ишь какой храбрый? А ты попробуй на моем месте. Обложили со всех сторон, как ты говоришь, блядишкины людишки. Продыху нет.

— Значит, вы, извините, их. А долготерпение у народца не бесконечное, не выдюжат, снова за колы возьмутся, не дай Бог.

— Ладно, не кликушничай, пьяная твоя рожа, — меня обняли за плечи. Не такой я простой, как думаешь. — Многообещающе ухмыльнулся. — А за речи правдивые, надоть тебя, поганца, на кол!..

— На кол?! — и невольно рукой защитил место, куда, собственно…

И проснулся от грубых тыков в задницу. Свят-свят, где я и что со мной? И почему так холодно? И чей это такой знакомый голос:

— Ну, связался на свою голову. Вылезай, чумовой дурень, приехали.

— Вася, — зевнул, вспоминая, что прежде чем, залечь в багажник, заглотил родной и светлой. Для храбрости. — Где это мы?

Шоферюга откровенно ответил, где мы все находимся. И конкретно и вообще. Это меня привело в чувство. Был вечер, деревья штормило от ветра, за ними кораблями плыли далекие освещенные здания сталинской реконструкции. По дорогам катали темные авто и ходили странные люди — в плащах, хотя осадков не наблюдалось. То есть в атмосфере ЦКБ чувствовалась предгрозовая атмосфера, но я со свойственным легкомыслием не обратил внимание на предупреждение, скажем так, природы.

— А куда рупоры-то пошли? — вспомнил причину своего появления на запрещенной территории.

— Туда, — отмахнул Василий в сторону главного корпуса. — Ты того, шебутяга, дыши в сторону при Государе-батюшке. И вообще… тылы береги.

3
{"b":"44039","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Право первой ночи
Змеиный король
Огненная дева
Кукольник
Закон притяжения
1000 не одна боль 2 часть
В тихом городке у моря
После нас
Конкурс попаданок, или Кто на новенькую