ЛитМир - Электронная Библиотека

Увы, наши кремлевские херувимчики скромны и человечинку предпочитают откушать в местах специально для этого отведенных. Приятного аппетита, господа. Не подавитесь, лабазные-с!..

… По возвращению в мирный клоповник мы обнаружили, что в нем ничего не изменилось: бабульки дружно жарили чадящую, как Фудзияма, серебряную форель, Фаина Фуиновна прятала в чулок проценты, ханурики травили себя самопальным пойлом, настоянным на прошлогодних мухоморах и поганках, ожидающие ордера на новое заселение семья Анзикевых ушла в театр Сатиры для повышения смеховой культуры.

Победить такой оптимистический народец невозможно, разве что выжигать атомными грибочками, как это однажды уже случилось в нашей современной истории. Правда, без заметных на то последствий: уникальный эксперимент народ встретил первомайскими демонстрациями, песнями, детьми на плечах, плясками под каштанами и здравницами в честь державных естествоиспытателей.

И это правильно — если не мы, то кто? Ху из ху? Перевернет вверх тормашками заплесневелый мирок сопливого филистерского счастья. Нет, не привык наш человек жить в раскормленном благополучии, скучно ему, душа болит и ноет, и хочется залить её, родную, беленькой да отчубучить такую крамолу, от которой…

Впрочем, об этом речь шла, и не будем повторяться, тем более, что события начинали развиваться стремительно.

— А Софочки нет, — вернулся из комнаты соседки озадаченный Сосо. — Где это она, блядь, шляется?

— По Тверской, — пошутил я, — Япской.

— Вано, ты меня достанешь, — взорвался мой друг. — Зарежу, как куру, и хрястнул дверью — за собой.

— Нервы, — объяснил я господину Сохнину, обживающемуся на тахте. Денек-то выдался трудным.

Со мной не спорили — день для многих был неудачным. И очень неудачным. Хуже не бывает, когда твоя бессмертная душа вынуждена покидать покореженный телесный каркас раньше замышленного Всевышним часа и, повизгивая от обиды, как декоративная чихуа-хуа, мчатся под защиту хозяина — Мирового разума.

Вздохнув, я извлек из тайника тахты тиг — финский нож, сработанный армейскими умельцами и окрещенный Ёхан-Палычем. Его подарили на мой дембель, чтобы я резал колбасу, как шутили боевые друзья. Пищевой продукт я любил рвать зубами и поэтому стальной Ёхан-Палыч был упрятан до лучших времен. И вот они наступили, эти времена, как вешнее половодье, истребляющее все живое в своем бурливом и гневном грязевом потоке.

Помню, мы, маленькие азиаты, носились на Лопотуху зекорить, как она из мирной и тихой превращается в неукротимую и непобедимую, в исступленных водах коей кружился сор всего мира. Мы прыгали на размытых берегах, истошно орали щербатыми ртами и высматривали останки животных — коров, лошадей, овец… Такая была наша местная потеха. А тот, кому удавалось первым заметить расбухший труп человека, этим очень гордился и ходил в героях… Странные, необъяснимые игры детства. Что же теперь? Голос гостя на тахте возвращает меня в настоящее.

— Серьезное перышко-то, — говорит. — Меня не зарежут, как куру?

— Это не ко мне, — отвечаю. — Это к нему, — и тыкаю тиг вверх.

— К коту? — удивляется бывший олимпиец.

На шкафу сидел мой Ванька и внимательно следил за тем, кто посягнул на святое святых — тахту. Я ухмыльнулся и хотел обстоятельно ответить, но дверь отворилась и в её проеме… Сосо?! Таким я его не видел. Никогда. В подобных случаях утверждают: человек потерял лицо. Так оно и было. Маска, искаженная ненавистью и бессилием.

— Что такое?! — и отложил нож на стол. — Что?

— «Вольво» расстреляли… там… у «…счастья». Я позвонил, и мне сказали.

— Кто?

— Кто сказал?

— Кто стрелял?

— Вано, ты о чем?! — неожиданно взорвался уродливой истерикой мой сдержанный товарищ. — Ты понимаешь, что спрашиваешь? Что спрашиваешь, ты понимаешь?!

— Спокойно-спокойно, Сосо. Все будет нормально, все будет хорошо.

— Как может быть хорошо, когда ее… Ты понимаешь, их там всех… И её тоже. За что? Бабу-то?!.

— Возьми себя в руки, кацо.

— Взять в руки? — засмеялся противоестественным смехом и тенью метнулся к столу.

В том, что произошло через мгновение, вина моя. И больше никого. Во-первых, не мог предположить, что гибель Софии, подействует так плохо на боевой дух моего друга. Во-вторых — забытая финка на столе. И в-третьих несчастный Сохатый, так подвернувшийся некстати под горячую, м-да, руку.

Нелепое стечение обстоятельств. Как говорится, от судьбы-стервы не уйдешь, как от жены. Если жизнь твоя записана в черный регистр потерь, ты обречен.

Господин Сохнин это чувствовал и был готов к самому худшему развитию событий, однако и он не сумел увернуться от молниеносного жалящего удара в горло. Армейским и надежным тигом.

Дальнейшее напоминало фантасмагорический бред. Я поздно перехватил безумную руку: финка уже вонзилась в глотку несчастному; он удивленно и обиженно захрипел, а я и Сосо, словно околдовавшись фонтанирующей кровью и предсмертными всхлипами, начали рвать нож… друг у друга…

— Все-все, Сосо, отпусти. Отпусти, я сказал.

— Кровь.

— Там чайник, у кактуса. Все-все, отпускай. Иди, руки отмой.

Наконец меня послушали и я, вырвав тиг из горла агонизирующего призера монреальской олимпиады, увидел пульсирующий кровью бутон южной розы. Рана имела такую величину, что можно было упрятать кулак. Точнее, кулачок. Да, наверно, так: найти ребенка и попросить его заслать свой кулачок в кровоточащую прореху. Будет самый раз.

— Блядская история, — заматерился Мамиашвили, плескаясь из чайника. Джинсы… вот… заляпал.

— Во нагородил, дурак, — стоял над мертвым телом, кровь из него сочилась и протекала на одеяло. — Давай помогай, мститель ху…в. Мне ещё здесь жить.

— Сам виноват, кацо. Я бы аккуратненько — жиг.

— Да, пошел ты, — не выдержал я. — Е… нулся, что ли? В чем дело? Истерика как у бабы.

— Ладно, вах, как у бабы! — возмущенно вскинул руки. — Не понял, что они сделали, да?..

— Они — это кто? — обернув труп в одеяло, попытался завязать простыней. — Подержи, мать тебя так!.. — Рвал хлопковую материю. — Не ожидал такого от вас, товарищ, не ожидал… — Завязывал узлы. — Вот так вот. Промокает, что ли?

— Не, вроде.

— Не, — передразнил. — Вот новая проблема, Сосо, — подошел к кактусу, пнул ногой чайник. — Ополосни, убийца.

— Вах, я убийца!.. А я людей люблю, ты знаешь?

— Убедился собственными глазами, и сейчас, и на спортбазе. — Покачал головой. — Да, не свезло олимпийцу. Как куру зарезали, да? Мало нам забот.

— Ну прости, — повинился мой друг. — Нашло… Понимаешь?.. За что Софочку-то? Такая девка… была… ай, какая была?!

— Ты себя больше любишь, Сосо, себя, — вытирал руки о его рубаху. Думай теперь, что делать с твоим… подарком.

— Может, коту оставим, как фрикадельку.

Я выматерился — теперь он, сукин сын, шутки шутит. Повесил на шею труп и радуется, точно ребенок новой игрушке.

— Отвезем в лесок под Балашиху, — предложил князь, — а что, там места глухие.

— Эх, убил бы тебя, поганец, — вздохнул я и на этих правильных словах дверь открылась…

Ба! Миха Могилевский. В костюмчике, при галстуке, в руках «дипломат». Подслеповато улыбался, как финансовый гений после напряженного денька, когда удалось утром поиметь личную губастенькую секс-секретаршу в попку, в обед облапошить десяток доверчивых клиентов и, наконец, под вечерок провести семнадцатиходовую комбинацию в системе государственных займов и облигаций через шесть оффшорных фирм, в результате которого на личный счетик № 004078004/890Dg в банке Цюриха выпали, как манна небесная, 237 миллионов долларов.

— Привет, бродяги. Где вас черти носили? Я пытался позвонить, а меня Фаина Фуиновна посылала, — подходил расхлябанной походкой коррупционера. Чего вы тут… мебель перетягивали? — Поморщил семитский носик. — Фу, чем пахнет-то? — Наткнулся на перевязанный куль. — А это что?

— Одни вопросы, да, — возмущенно всплеснул руками Сосо. — Какой чистенький мальчик, Вано, да?

65
{"b":"44039","o":1}