ЛитМир - Электронная Библиотека

По возвращению в родной клоповник я вновь перерыл весь свой скромный скарб, чтобы окончательно убедиться — некто уже произвел выемку негатива и фотографий. Проклятье! Что происходит? Ничего не понимаю. Хотя что тут понимать, Ванечка, занавес опущена, софиты отключены, публику настойчиво просят из плюшевого зала. Спектакль закончен, актеры стирают грим, режиссер Исаак Фридман и шансонетка Жужу торопятся в ресторан Дома кино, чтобы там вкусить маринованное бушэ из раковых шеек. Возвышенный же буффонадным искусством зритель с переполненным мочевым пузырем вынужден тащиться по слякотным переулкам, пугать «собачников», ломать ноги в строительных траншеях, а после, лежа в холодной, как могила, постели, утешать себя и свою восставшую плоть мечтой о прелестных ляжках Жужу.

Подозреваю, постановщики нашей кровавой драмы уверены, что действо успешно завершено и зритель покорно разошелся по своим запущенным углам, чтобы давиться дешевым фуражом и утопическими иллюзиями. И они правы, солипсические кукловоды, миллионы и миллионы смирились со своим жалким и нищим жребием: жить как все и довольствоваться тем, что есть. Впрочем, каждый гражданин молодой республики имеет счастливое право выбора: жить или не жить. Проще не жить, и поэтому большинство живет, пожирая собственное, регенерированное говно. Кушай на здоровье, обдриставшаяся бывшая великая страна! Трескай за обе щеки и чувствуй себя счастливой.

Увы, народ достоин той пищи, которой он достоин. В стране великих, прошу прощения, десенсибилизированных смущений нет никаких гарантий. Никому. Голову отделят от туловища в мановение ока. Лишь сумасшедшие живут празднично и радостно. И то, когда через них пропускают озонированные электрические разряды. Тр-р-р-р-а-м-ц — и праздник души и тела расцветает, точно фейерверк в ночном и вечном мироздании.

Была бы воля нынешних кремлевских мечтателей они бы через все доверчивое народонаселение пропустили динамический тонизирующий разряд, чтобы, как говаривал вождь товарищ Кабо, он же лучший друг актеров, пилотов, пастушек и физкультурников, жить было ещё веселее. Хотим мы этого или нет, но в этом смысле наблюдается крепкая, как сталь, преемственность поколений. В одном только заблуждаются сегодняшние властолюбцы: они слишком склочны и мелочны, чтобы их бояться; они жалки в своих стремлениях захапать в личное пользование природные богатства страны, утверждая с уверенностью неунывающих мудаков, что все их помыслы направлены на идею общего народного благосостояния; они тешут себя иллюзиями, что управляют чужими жизнями, однако их собственные незначительные жизни уже находятся в перекрестье оптической винтовки «Ока-74».

Так что, высокопоставленные холуи, ждет вас очередной акт трагикомедийной постановки, где не будет суфлеров и клакеров, где ваша мечта обрести бессмертие за краденные миллионы вызовет исступленный хохот у публики, где за ваше беспримерное лизоблюдство никто не даст и ломаного грошика.

На этой высокой обличительной ноте появился Миха Могилевский. Я его не узнал — был во фраке. Фрак был черен, как ночь. И действительно за окном уже сгущались сумерки. Сумерки души моей, сказал бы поэт. Поэтов я люблю, как собак. Собак нельзя обижать, они могут укусить. И будет больно, если это дог Ванечка, который лежал под кактусом и караулил покой дома.

— Ба! Миха, что с тобой? — вскричал я. — На какие именины сердца собрался? Не по бабам ли?

— На банкет, — кротко ответил. — Вместе с тобой.

— Чего?

— Собирайся, дружище, — и открыл спортивную сумку. — С тобой хотят встретиться.

— Ху из ху? — занервничал я, увидев, как мой товарищ тащит из сумки… смокинг. — В смысле кто? И что за маскарад, вашу мать, господа?

— Мы идем туда, где это носят? — объяснился Мойша.

— Это носят покойники и мудаки, — завредничал я. — Предпочитаю быть первым, чем вторым.

— Будешь тем и другим, — заверили меня, — если не пойдешь на встречу.

— С кем? — повторил.

— Не знаю, но знаю, что мы уже опаздываем.

— А я не пойду, — сел на кота, изображающего персидский коврик. — Мне животных кормить надо. И выгуливать тоже…

— Иван, — проникновенно проговорил господин Могилевский и наклонился к моему уху, будто хотел откусить.

Через минуту я уже находился в полной боевой выкладке и перед зеркалом: смокинг резал в промежностях, да это не имело никакого значения. Начинался очередной акт театрализованного действия и надо было торопиться. Я успел лишь освежиться одеколоном «Fuck», приметив рожу в зеркальном квадрате — она была мятая и подержанная, точно пакетик с кругляшом неиспользованного презерватива. От неприятного зрелища я закрыл глаза и представил себя в гондоне. Боже мой, как можно любить через что-то? Как можно любить через что-то родину, женщину, солнце, религию, деревья, весну, морозы, ночь, стяги, овсюг, коммунистов, дерьмо, демократов, дерьмо, прошлые годы, настоящее, псевдореформы, заснеженные ели, тропы в лесу, ленинизм, фильмы, дождь, музыку, яблоки и проч. Разве можно через что-то кого-то или что-то любить? Конечно же, нет. Разве могут надушенные вагинальные стервочки и трусливые почтмейстеры понять душу свободного человека? Они способны лишь мелко и подло вскрывать чужие интересные письма, чтобы потом хихикать над сердечной слабостью вольных людей. Да, я иногда смешон и жалок, и бываю одинок. Я весь в плодоягодном и крохоборском говне народных масс, радостно выполняющих очередной эксперимент очередных авантюристов. И тем не менее я не потерял веру в будущее, и способен питаться не только объедками с барского стола, но и святым духом. И своими представлениями о чести. У каждого свой стиль жизни, своя судьба, своя борьба…

— Ванечка, пора, — голос товарища вывел меня из состояния нирваны. Что ты там увидел?

— Где?

… Любимый город был грязен и помоечен, пуст и темен, точно все граждане влезли на столбы и вывинтили каждый по лампочке. Такси катило по обморочным улицам, заминированным ненавистью и люмпен-пролетарскими булыжниками. Накрапывал дождик, и мирное население обреченно укладывалось спать. Под шум дождя хорошо спится.

Перед выход в высший свет я вспомнил о своей прекрасной даме Александре, но мой приятель развел руками: встреча, Ванек-пенек, конфиденциальна и должна проходить без свидетелей. И я вынужден был согласиться с чужими правилами игры. Что, право, было не похоже на мои классические принципы. Однако тут уж не до них, когда возникает шанс приблизиться к тайнам программы «S».

— Не может быть? — не поверил, услышав заговорщический шепоток.

— Ничего не знаю, — на это ответил господин Могилевский. — Меня попросили вас, граф, пригласить, и только.

— Кто?

— Друзья.

— Какие друзья?

— Которые на государевой службе.

— А конкретно?

— Ваня, иди к черту, ты меня нагружаешь.

— По финансам, что ли, — догадался сам, — поющим романсы?

На этом наши пустые разговоры прекратились, и мы поспешили на тайную вечерю, где я надеялся не только получить материалы по секретной программе, но и набить брюхо стерлядью кольчиком попильот. Почему бы не совместить приятное с полезным? Если бы я знал, что там от пуза кормят скандальными новостями, то, разумеется, не поступил столь опрометчиво. Теперь знаю, что на подобные вечеринки поверх фраков рекомендуется нахлобучивать бронежилеты, что, кстати, не всегда помогает от угрозы отравления СМИ-продуктами.

Но все эти мысли и переживания возникли после, а пока мы блуждали по глухой дождливой столице, словно пытаясь убедиться, что за нами нет соглядатаев. Вроде их не наблюдалось, и мы наконец прибыли к ночному клубу «Красная звезда». Вызывающий пятиконечный призрак горел во лбу пасмурной ночи, вызывая у меня оторопь. Ничего себе, живем в стране побеждающей, понимаешь, демократии, а встречает нас коммунистический атрибут.

— Будь проще, Ваня, — сказал на это мой спутник. — Люди заколачивают капитал. И не забывай: все мы вышли из дедушки Ленина…

Друг был прав, как великое учение того, кто до сих пор покоится для всеобщего обозрения, аккуратно сложив свои набальзамированные шаловливые ручонки и молодо улыбаясь в подстригаемую, рыжевато-конскую бородку. Лучезарный скорняк знал, что шкуру надо сдирать с шутками: «Землю крестьянам! Заводы — рабочим! Мир — хижинам, война — дворцам!» Плебей разложившихся идей и заложник трупной оболочки. История никак не может переварить эту конфетно-мавзолейную достопримечательность. И не переварит, пока есть ученики, следующие картавому призыву: «Вег'ною дог'огой идете, товаг'ищи!» А дорога та одна: к заоблачным маковкам власти. Чтобы власти было всласть, чтобы её можно было есть, как икру, ложками, чтобы до одурения, чтобы до рвоты, чтобы больше не лезло; ну, а если не влезает более икристая и жирная власть, то схавать её можно и жопой посредством клизмы для всей легковерной страны.

76
{"b":"44039","o":1}